Франклин, С. Письменность, общество и культура в Древней Руси (около 950-1300 гг.)

Аннотация:

В книге Саймона Франклина, профессора университета в Кембридже, содержится подробный обзор письменной культуры Древней Руси и формулируется оригинальная концепция, касающаяся зарождения и функций этой культуры. Часть I знакомит читателя с разнообразными выражениями письменной культуры, которые различаются по использованной в них графике и по языку, по взятому для письма материалу, по социальному и материальному окружению — от пометок строителей на кирпичах вплоть до роскошных рукописей на пергамене.

В Части II предлагается серия тематически обособленных разработок по «социально-культурной динамике» письма, которые дают возможность понять и объяснить отличительные черты новой технологии, как она была усвоена на Руси. Сравнительно-исторический подход автора к материалу позволяет рассматривать книгу как образец конкретного исследования, который может быть полезен и тем, кто интересуется применением письменности в средневековую эпоху в более широком аспекте, и тем, кто специализируется на социальной и культурной истории в распространении информационных технологий.

Франклин, С. Письменность, общество и культура в Древней Руси (около 950-1300 гг.) / Саймон Франклин ; [пер. с англ. Д. М. Буланин]. – Санкт-Петербург : Дмитрий Буланин, 2010. – 548 с. : ил. – ISBN 978-5-86007-622-8.

Шифр ББК: 63.3(2)41-7 Ф 83
Местонахождение в библиотеке: С228084-к/х

Введение (фрагмент)

Эта книга рассказывает о происхождении письма и о ранних опытах его использовании в одном определенном обществе, именно — на Руси. Что касается тех, кого интересует более широкий круг вопросов, например, сфера использования письма в средние века вообще или — если посмотреть на проблему еще шире — культурные аспекты в истории информационных технологий, для тех данный очерк может послужить образцом, как способ подойти к выбранной теме. У этой книги две задачи, из которых одна — представить материал, а другая — дать его истолкование. Первая задача (вокруг нее сосредоточено изложение в Части I) состоит в том, чтобы познакомить читателя с имеющимися фактами, первоисточниками, дать полный перечень различных типов письменности, начиная от царапин на пряслицах и кончая роскошными пергаменными рукописями. Вторая задача (вокруг нее сосредоточено изложение в Части II) заключается в том, чтобы рассмотреть с разных сторон социальную и культурную динамику письменности: ее функции, ее статус, ее «значения», ее отношение к процессам социальной и культурной эволюции. Поставив перед собой две задачи, я стремлюсь найти ответ на три вопроса: в чем заключаются своеобразные черты описываемого периода в целом? как проявились эти черты и как они изменялись с течением времени? каково их сходство и отличие от аналогичных явлений в других культурах? Иными словами, в процессе исследования материал рассматривается с синхронической точки зрения, в диахроническом аспекте и как объект для сравнения.

В какой-то степени выбор хронологических рамок всегда произволен. Я устанавливаю в качестве одной границы середину X в., поскольку к этому времени, по весьма приблизительным подсче­там, относятся самые ранние из сохранившихся свидетельств об использовании письма местными жителями. Выбранная грани­ца, опять-таки весьма и весьма приблизительно, приходится в то же время на первый этап образования «земли Русь» как едино­го целого, которое характеризуется определенным уровнем поли­тической, географической и языковой общности. Более условной является другая граница. Мое исследование завершается концом XIII в. Пожалуй, нашествие монголов в 1237—1240 гг. могло бы послужить удобным хронологическим рубежом, но дело в том, что за этим нашествием не последовал немедленно какой-то социаль­ный или культурный перелом. Важнее, при решении поставлен­ных задача, чем само по себе монгольское нашествие, возвышение Москвы, если брать северную и восточную часть Руси, и экспан­сия Литвы, если говорить о западных и южных областях Руси. И хотя время от времени я буду пользоваться определением «домон­гольская» Русь, период, которому посвящена данная книга, лучше обозначить как «домосковский» или «долитовский». Итак, грани­цами будут — около 950—около 1300 гг., с упором на слове «око­ло», отмечающем условность этих границ.

Даже рискуя задержаться на вещах самоочевидных, я все же хо­тел бы указать сразу на некоторые основные составляющие в моем рассуждении о письме как явлении культурной истории: сначала — в общем виде, а затем — применительно к Руси.

В самом широком смысле слова «письмом» можно назвать любой графический знак или сочетание знаков. Любой воспринимаемый глазами объект представляет собой ту или иную форму «текста», который можно «прочесть». Письмо есть форма изображения; или, еще проще, изображать и значит писать. В самом деле, в некото­рых языках (в том числе, что важно для данного исследования, — в греческом и церковнославянском) действия по глаголам «писать» и «изображать» обозначаются одним и тем же словом. В более уз­ком смысле, письменность — это система графических символов, которые используются, прежде всего, чтобы, образуя разные соче­тания, они могли передать последовательность звуков, слов или идей на том или ином языке. «Идеографическое письмо» (пиктограммы, идеограммы) не обязательно связано с каким-то определенным язы­ком; соответственно, одинаковые знаки — такие как математиче­ские символы, дорожные знаки, логотипы производителей, китай­ские иероглифы — все они, хотя у них может быть примерно одно и то же «значение», при декодировании дают совершенно различ­ный набор звуков. «Звуковое письмо» (слоговое, консонантное или буквенное) представляет собой систему графических символов, ко­торая организована так, что, находясь в определенном сочетании, эти символы декодируются как конкретные слова какого-то языка.2 Когда в настоящей книге идет речь о «письме», в большинстве слу­чаев имеется в виду буквенное письмо. В идеале, буквенным пись­мом считается то, которое представляет собой графическое отобра­жение звуков речи. На практике функции каждого отдельно взятого алфавита при каждом к нему обращении не столь однозначны, при­чем это касается как отношения букв к звукам речи, так и отноше­ния букв к другим графическим средствам выражения.

С одной стороны, даже в своей основной функции, то есть в качест­ве обозначения человеческой речи через посредство составляющих эту речь звуков, алфавиты в большей мере зависят от культурных факторов, определяющих отношения между пользователями, и в меньшей — от прозрачной «логики», на основе которой строится буквенное пись­мо. Если не учитывать начального периода обучения грамоте, про­цесс прочитывания — то есть декодирования графического симво­ла — осуществляется в большей степени посредством опознания слов, чем через последовательное воссоздание звуков. Человек теперь, как правило, «читает про себя», так что понятие звука в любом случае но­сит условный характер. Средствами одного и того же алфавита могут пользоваться разные языки, так что одни и те же графические знаки (буквы) декодируются как разные звуки. В каждом языке алфавит играет роль нормообразующего и консервирующего фактора, в нем не находит отражения то, что звуки речи меняются со временем и раз­нятся при перемещении от места к месту (наблюдение, не теряющее силу, даже если мы соотносим буквы со «звуками» а не с «фонема­ми»). Другими словами, существующее буквенное письмо не следует смешивать с фонетической транскрипцией, более адекватно передаю­щей звуки речи.

С другой стороны, то, что «говорит» буквенное письмо, не всегда можно прямо понимать как человеческую речь. Хотя главная нагрузка на алфавит заключается в том, что он служит формой для обозначения слов, использующие буквенное письмо вольны прибегнуть и к другим семантическим возможностям, которые заключены в этом письме как графическом средстве коммуникации. Кусок текста представляет собой некое изделие, которое можно рассмотреть, а иногда и осязать. Различия во внешних чертах памятника письменности (выбранный для письма материал, его оформление, размер, контекст, цвет или техника воплощения) могут использоваться Для передачи невербальных сообщений, к примеру, содержать сведения о статусе участников коммуникации, об их власти, или о богатстве, или о присущем им вкусе. В иных случаях находящиеся вне компетенции лингвистики (или внеязыковые) сообщения могут составлять основной «текст», подлежащий прочтению, который важнее, нежели сами слова. Хотя у буквенного письма есть свои собственные функции, оно может пользоваться семантическими функциями иных графических систем, и на этом внеязыковом уров­не граница между письменностью в узком смысле слова и письмен­ностью в широком смысле (когда всякое изображение понимается как «текст») становится отнюдь не столь непреодолимой. К приме­ру, умение «подписаться» обычно воспринимается как признак уме­ния пользоваться буквенным письмом. Между тем, когда человек нашего времени ставит свою «подпись», он стремится не к воспро­изведению некоего слова посредством правильного его написания (подписи теперь сплошь и рядом совершенно невозможно прочесть, если считать их буквенным письмом), но к созданию единственного в своем роде и опознаваемого образа, личного графического «зна­ка», который функционировал бы как идеограмма. Значение записи лишь частично сводится к записи ее значения. С этой точки зрения буквенное письмо следует рассматривать лишь как часть того, что можно назвать графической средой в целом. Меня здесь будет ин­тересовать не только, кто писал или кто читал такие-то виды таких- то поддающихся осмыслению слов, но и семантические нюансы про­цесса письма в окружающей этот процесс графической среде.