Книги по литературоведению из фонда НБ ВолГУ

Книги из фонда НБ ВолГУ:

  • Долгова, С. Р. Края Москвы, края родные… : А. С. Пушкин и Москва;
  • Марченко, Т. В. Русская литература в зеркале Нобелевской премии;
  • Литература Московской и домосковской Руси.

Литература Московской и домосковской Руси: аналитическое пособие / МГУ им. М. В. Ломоносова ; ИМЛИ РАН ; [А. В. Архангельская и др. ; отв. ред. А. С. Демин и др.]. – Москва : ЯСК, 2008. – 817 с. : ил. – Библиогр : с. 807-817. – На обороте тит. л. : Издательская программа правительства Москвы. – ISBN 5-9551-0233-7.

Шифр ББК: 83.3(2=Рус)4Л 64
Местонахождение в библиотеке: Б30510-к/х

Коллектив авторов — преподавателей МГУ и научных сотрудников ИМЛИ — совместными усилиями создал новый тип исследования в виде пособия по древнерусской литературе. Это не университетский учебник с набором сведений, необходимых студентам для ответов на экзаменах и зачетах, хотя и для такой прагматической цели предлагаемая книга очень может пригодиться. Это — аналитическое исследование, содержащее развернутый анализ древнерусских литературных памятников и в первую очередь отвечающее на вопрос, для чего памятники писались, в чем был их смысл. Главное в данном исследовании — в относительно доступной форме обосновывать характеристики древнерусских произведений, раскрывать систему доказательств, приводящих к тем или иным выводам, а не безапелляционно сообщать эти выводы в готовом виде. Научное мышление доказательными причинно-следственными связями вырабатывается с большим трудом, и в этом деле публикуемое исследование может оказаться небесполезным.

Предисловие

Коллектив авторов — преподавателей Московского государственного университета и научных сотрудников Института мировой литературы — совместными усилиями создал новый тип исследования в виде пособия по древнерусской литературе. Это не учебник для университетов с набором сведений, необходимых студентам для ответов на экзаменах и зачетах, хотя и для такой прагматической цели предлагаемая книга очень может пригодиться. Это — аналитическое исследование, содержащее развернутый анализ древнерусских литературных памятников и, в первую очередь, отвечающее на вопрос, для чего эти памятники писались, в чем был их смысл. Главное в данном исследовании — в относительно доступной форме обосновывать характеристики древнерусских произведений, раскрывать систему объяснений и доказательств, приводящих к тем или иным выводам, а не безапелляционно сообщать эти выводы в готовом виде. Научное мышление доказательными причинно-следственными связями вырабатывается с большим трудом, и в этом деле публикуемое исследование может оказаться небесполезным.

Герменевтический (семантический, «смысловедческий») подход к памятникам лег в основу нетрадиционной композиции данного исследования, где памятники сгруппированы по важнейшим сквозным, вековым темам (проблемам и предметам изображения) древнерусской литературы, а не формально и очень пестро по векам, как это обычно делается в учебниках. Тематическое деление, пожалуй, было больше свойственно древнерусской книжности, чем хронологическое или узко жанровое. Старые произведения могли оставаться актуальными и через века, а новые произведения вовсе не ценились — только за их новизну. Общая, преобладающая тема произведений преимущественно и определяла их другие стороны — жанр, стиль, язык и пр. — и собирала в тематические циклы произведения разных жанров и форм.

Опыт показывает, что проходящих через века сквозных тем было не так уж много и что наибольший объем древнерусской литературы составили произведения исторические — на темы мировой и русской истории, церковной истории и житийно-биографические (см. главы 1—2 данной книги). На втором месте стояли произведения, так сказать, обществоведческие — на темы нравственно-религиозные, церковно-устроительные, государственно-устроительные, житейско-мирские и приключенческие (см. главы 3—5 книги). Наконец, на третьем месте по совокупному объему находились произведения мироописательные — на темы космологические, географические и естествоведческие (см. главу 6).

Разумеется, в реальности не все было так прямолинейно и четко. В произведениях могли сочетаться разные темы, и тогда отнесение памятника к той или иной тематической группе зависит от точки зрения исследователя. Тем не менее принятое деление произведений по преобладающим в них темам позволяет лучше увидеть многовековую эволюцию как основных тем, так и всей древнерусской литературы в целом. Правда, линии развития не всех тем удается начертить с желаемой отчетливостью и бесспорностью.

Так как авторы данной работы заняты преимущественно литературной герменевтикой памятников и почти всегда их поэтикой, то и памятники для анализа отбирались, как правило, наиболее литературные, отличающиеся изобразительностью и экспрессивностью повествования. Упор на герменевтические разборы заставил авторов пособия сузить круг рассматриваемых памятников, иначе и так уже большая книга превратилась бы в многотомник. В частности, пришлось отказаться от анализа многих переводных памятников и сборников произведений. Монографические очерки о произведениях или творчестве отдельных писателей неизбежно получились разнообъемными, разножанровыми и разностильными — в зависимости от степени семантической изученности памятников и интересов их исследователей. В частности, под понятиями «поэтика» и «художественные идеи» или «художественная структура» произведения одни исследователи подразумевают литературно-изобразительные особенности памятников, а другие исследователи говорят преимущественно о богословско-символическом содержании сочинений.

Получился новый, еще очень не полный и пока только источниковедческий, набросок будущей истории тем древнерусской литературы, не отменяющий, но, надеемся, существенно дополняющий прежние обзоры истории литературы Древней Руси. Теоретического же заключения у книги нет: еще рано обобщать, пока подробней не прослежены связи памятников внутри и вовне тематических групп.

Для большей доступности при чтении в предлагаемом пособии каждая глава начинается со сжатого вывода об истории развития той или иной темы в древнерусской литературе; характеристики произведений обозначаются подзаголовками; все цитаты из памятников приводятся по упрощенной орфографии и, когда нужно, с переводом, а библиографических ссылок не делается (вместо них см. «Список изданий памятников и научных работ» в конце книги). Более детальные варианты статей, помещенных в данной работе, желающие смогут найти в выпусках периодического издания «Герменевтика древнерусской литературы».

 

Марченко, Т. В. Русская литература в зеркале Нобелевской премии: [монография] / Т. В. Марченко. – Москва : Азбуковник, 2017. – 670, [1] с. : ил. – (Русская классическая литература в мировом контексте). – Список лит.: с. 646 – 659. – Имен. указ. с. 660 -671. – На обороте тит. л. : 25 лет РФФИ. – ISBN 978-5-91172-159-6.

Шифр ББК: 83.3(2=Рус) М 30
Местонахождение в библиотеке: Б30511-Русский фонд

Начав свою деятельность с отказа увенчать великого Л. Толстого, Шведская академия отметила престижной наградой лишь нескольких русских писателей. Первым стал И. Бунин, эмигрант и апатрид; затем разыгралась настоящая драма с трагическими коллизиями, отразившая столкновение двух систем и противопоставившая Б. Пастернака и М. Шолохова. Среди отвергнутых — гении и знаменитости (М. Горький. Н. Бердяев. В. Набоков), целая плеяда писателей русского зарубежья (К. Бальмонт. Д. Мережковский. И. Шмелев. М. Алданов. Б. Зайцев. II. Краснов) и несколько советских авторов (Л. Леонов. А. Ахматова. К. Паустовский). Архив Шведской академии (Стокгольм) открывается после пятидесяти лет хранения документов, среди которых — письма-номинации, экспертные обзоры и финальные протоколы заседаний Нобелевского комитета.

Предисловие (фрагмент)

Откликаясь па присуждение Нобелевской премии 1965 года, шведский журналист Оке Янсои писал в статье «Академия сюрпризов», опубликованной в одной из ведущих стокгольмских газет «Свенска дагбладет»: «Первым русским писателем, удостоенным Нобелевской премии, был изгнанник из отечества Иван Бунин. Другой <Борис Пастернак> достиг действительно большого признания как поэт в родной стране, но, получив премию, был вынужден отказаться от нее, выразив сильное разочарование строем и политической несправедливостью. И вот, наконец, третий, Михаил Александрович Шолохов, облеченный самым большим доверием властей предержащих и самый прославленный из советских писателей».

Всего три русских писателя — нобелевских лауреата за период, который можно проследить по архивным документам. И почти два десятка кандидатов на премию от русской литературы за то же время. Избирательность, с какой русские писатели в XX в. были номинированы на Нобелевскую премию, — не говоря уже о том, как мало оказалось в России ее лауреатов, — разумеется, не может дать ключа к верному и точному пониманию того живого, многообразного организма, который носит название русской литературы и который невероятно богаче всех премий и не может уместиться в прокрустово ложе критических схем и литературоведческих построений. В то же время нобелевское жюри, придерживающееся — во всяком случае, декларативно — объективности в отборе и оценке литературных произведений, отражает в своих предпочтениях и суждениях реальную картину восприятия Западом русских писателей. Представляя этот «чужой» взгляд, отстраненный и «остраненный», мы никоим образом не собираемся его абсолютизировать. Обращение к материалам, раскрывающим восприятие и интерпретацию русской литературы иностранными читателями, критиками, литературоведами на историческом отрезке от начала до 60-х гг. XX в., позволяет, на наш взгляд, обнаружить не всегда заметные и внятные русскому исследователю содержательные аспекты и формальные парадигмы, важные для понимания особенностей развития русской литературы. Дополняя материалы из архива Шведской академии мемуарно-критическим наследием литературы русской эмиграции и публикациями в шведской периодике, нам хотелось бы вычленить некоторые закономерности динамики русского литературного процесса, указать на особенности прочтения русской литературы зарубежным читателем и специалистом, попытаться выкристаллизовать и проанализировать те критерии, которые легли в основу ее рецепции в Западной Европе.

Феномен премии, если отвлечься от финансовой стороны, состоит в изначальной установке на поиск произведения, принадлежащего к «мировым ценностям», — высокая, но несколько наивная для гениального изобретателя и удачливого биржевого игрока Альфреда Нобеля идея: его премия должна была «служить во благо человечества». Жгучие проблемы «справедливости» или «несправедливости» присуждения Нобелевской премии но литературе (формулируемые, например, для первой трети ее векового существования как «русская литература без Нобелевской премии, Нобелевская премия без Льва Голстого») следует оставить публицистике. Отбор авторов и оценку их произведений сквозь призму соответствия международной награде шведские академики (ученые-гуманитарии и писатели) осуществляли на всем поле мировой словесности XX века, отчего первостепенную важность приобретает вопрос о характере ее рецепции. Однако русская литература не воспринималась как часть общеевропейской литературы, а осмыслялась как неотъемлемый составной элемент фундаментальной и неизменно животрепещущей проблемы «Россия и Запад». Прочтение русской литературы нобелевским ареопагом и его экспертами-славистами с точки зрения стереотипного подхода и одновременно его преодоления отражено в архивных материалах Шведской академии, что позволяет осуществить «обратное» прочтение и выявить особенности восприятия и интерпретации комплекса «русский» (человек-народ-общество-менталитет) на Западе на протяжении почти семи десятилетий XX века.

Помимо этой социокультурной задачи нобелевская тема позволяет поставить некоторые собственно теоретико- и историко-литературные вопросы, связанные как с феноменологией (русского) литературного процесса, так и с проблемами стиля, жанра, образной структуры произведения. Зеркало Нобелевской премии ни в коей мере нельзя назвать идеально соответствующим истинной картине развития русской литературы. Однако оно позволяет установить литературный канон, складывающийся в эстетике словесного творчества в разные эпохи, определить соотношение идеологического и мифологического в восприятии художественных текстов, наметить эволюцию литературно-критической рецепции в исторической перспективе. Обсуждение и выбор русского лауреата литературного «Нобеля» заставляет вновь задуматься над вопросом о мировом значении русской литературы и/или ее провинциализации в XX веке.

 

Долгова, С. Р. Края Москвы, края родные… : А. С. Пушкин и Москва / С. Р. Долгова, Н. И. Михайлова. – Москва : Вече, 2013. – 316, [1] с. : ил., портр. – Библиогр. в примеч. – Список лит. в конце разд. – На обороте тит. л. : Издательская программа правительства Москвы. – ISBN 978-5-4444-0092-0.

Шифр ББК: 83.3(2=Рус)52 Д 64
Местонахождение в библиотеке: С255624-к/х

Две книги двух известных авторов объединены под одной обложкой общей темой — А.С. Пушкин и Москва. Здесь и московские сюжеты жизни поэта, и литературные очерки о его родственниках и друзьях, чья жизнь была связана с Москвой. Среди них —

Василий Львович, родной дядя и первый наставник Пушкина в поэзии. В книге впервые публикуются уникальные документы из фондов Государственного литературного музея им. А.С. Пушкина и РГАДА, в том числе дневник Е.А. Свербеевой, урожденной княжны Щербатовой, с воспоминаниями о сестрах Абамелек, одной из которых А.С. Пушкин посвятил стихи. Многие иллюстрации также публикуются впервые.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, интересующихся русской культурой, исследователей, преподавателей, студентов гуманитарных вузов.

От авторов (фрагмент)

Две книги под одной обложкой… Их объединяет общая тема — Пушкин и Москва. Их объединяет осознание авторами значимости этой темы — и для постижения биографии поэта, и для осмысления его творчества. И еще — понимание особой ценности архивных документов, писем, дневников, мемуаров современников поэта. Они могут рассказать нам много нового, еще неизвестного, порою для нас неожиданного.

«В архивах я был…» — этими словами А.С. Пушкина из письма, написанного в мае 1836 года, названа первая книга. «В архивах я был и принужден буду опять в них зарыться месяцев на шесть», — писал поэт. В это время в архиве Коллегии иностранных дел он работал над историей Петра, обширным историческим трудом, так и оставшимся незавершенным. А.С. Пушкин как никто другой ценил архивные документы, дорожил возможностью использовать их в своих произведениях.

Так случилось, что многие документы, связанные с А.С. Пушкиным, оказались в Российском государственном архиве древних актов, где много лет служит один из авторов предлагаемой вниманию читателя книги. Представляется, что читателям будет небезынтересно ознакомиться с рассказами о родословной Пушкиных, о документах, связанных с Ганнибалами (особенно любопытна запись, сделанная в Посольском приказе в 1704 году, о доставлении в Москву «трех человек арапов малых робят», один из которых — знаменитый предок великого русского поэта, Абрам Петрович Ганнибал). Думается, что не могут не заинтересовать и документы о Нижегородском владении Пушкиных — Болдине, том самом селе, где в 1830 году поэт провел знаменитую осень, когда «писал так, как давно уже не писал».

Мы впервые публикуем отрывки из писем детей А.С. Пушкина о событиях Балканской войны, в которой отличился командир 13-го гусарского Нарвского полка Александр Александрович Пушкин. Здесь и рассказы о дедушке Наталии Николаевны Гончаровой, о пропавшей семейной реликвии — бабушкиной брошке, которую еще предстоит разыскать.

Нам хотелось познакомить читателей и с документами, которые связаны с людьми пушкинского окружения: с уникальной находкой — дневником Е.А. Свербеевой, урожденной княжны Щербатовой (в нем речь идет и об А.С. Пушкине, и о Н.Н. Пушкиной), с формулярным списком первого директора Царскосельского лицея В.Ф. Малиновского, с неизвестными ранее воспоминаниями студента Казанского университета М.П. Веселовского о сестрах Абамелек, одной из которых А.С. Пушкин посвятил стихи. Завершает книгу рассказ об «архивных юношах», упомянутых в «московской» седьмой главе «Евгения Онегина». Со многими из них А.С. Пушкина связывали дружеские отношения.