Биографическая проза: 6 книжных новинок из фонда НБ ВолГУ

Книги из фонда НБ ВолГУ:

  • Гай, Д. Две королевы;
  • Васильев, А. И. И и я: Книга об Ие Савиной;
  • Уорсли, Л. В гостях у Джейн Остин: биография сквозь призму быта;
  • Васильев, А. А. Фамильные ценности: книга обретенных мемуаров;
  • Хаматова, Ч. Н. Время колоть лёд;
  • Райкина, М. Галина Волчек как правило вне правил.

 

Гай, Д. Две королевы / Джон Гай ; [пер. с англ. Юрия Гольдберга]. – Москва : КоЛибри : Азбука-Аттикус, 2019. – 699, [1] с., [8] л. ил., цв. ил., портр. – Парал. загл. на англ. яз. – На обл.: Две сестры – одна судьба. – ISBN 978-5-389-14289-3.

Шифр ББК: 63.3(4Вел) Г 14
Местонахождение в библиотеке: С2557808-к/х

Эта книга – попытка взглянуть на королеву Шотландии и Франции Марию Стюарт не только как на историческую личность, но и как на человека. Ей с ранних лет пришлось взять на себя ответственность за государство, но по факту она почти всю свою жизнь оставалась лишь марионеткой в руках искусных кукловодов. Как только Мария Стюарт пыталась что-то исправить, она сталкивалась с предательством, интригами и дворцовыми переворотами.

Во многом роман «Две королевы» – это совершенно новая интерпретация уже известной истории. Историк, биограф и писатель Джон Гай изучил огромное число мемуаров, исторических документов и сведений, дошедших до наших дней. Его работа оказалась настолько успешной, что книга «Две королевы» стала основой для одноименного британского фильма с Сиршей Ронан и Марго Робби в главных ролях.

Пролог (фрагмент)

В среду 8 февраля 1587 г., около восьми утра, когда уже достаточно рассвело и можно было обойтись без свечей, сэр Томас Эндрюс, шериф графства Нортгемптоншир, постучал в дверь одной из комнат замка Фотерингей, приблизительно в 75 милях от Лондона. Сегодня на этом месте остались только заросший сорняками земляной вал внутреннего двора и насыпь на месте сторожевой башни в нескольких сотнях ярдов от деревни, расположенной на берегу реки Нин, по-прежнему несущей к морю свои воды.

А в XVI столетии на этом месте кипела жизнь. Тогда Фотерингей был королевским замком. Здесь в 1452 г. родился Ричард III, а Генрих VII, который убил Ричарда в битве при Босуорте, преподнес это поместье в качестве свадебного подарка своей жене Елизавете Йоркской, и следующий король – Генрих VIII – пожаловал замок своей первой супруге, Екатерине Арагонской, которая перестроила и обновила поместье. В 1558 г. эти земли достались Елизавете I, унаследовавшей трон после смерти своей старшей сестры Марии Тюдор.

Несмотря на королевский статус, никто в замке Фотерингей, да и на всех Британских островах, не был готов к тому, что должно было произойти. Томас Эндрюс сопровождал в тот день двух высших представителей английской знати, Джорджа Толбота, графа Шрусбери, и Генри Грея, графа Кента. Дверь, в которую он постучал, вела в личные апартаменты Марии, королевы Шотландии и вдовствующей королевы Франции, которая почти девятнадцать лет провела в Англии как пленница Елизаветы.

В комнате коленопреклоненная Мария молилась вместе со своими слугами. Эндрюс сообщил, что пора идти, и она, взглянув на него, ответила, что готова. Мария поднялась с колен, и по обе стороны от нее встали ее камеристки.

Ей было всего сорок четыре года. Рожденная и воспитанная для того, чтобы править, Мария решительно шагнула из комнаты, словно направлялась на дворцовый бал. Ростом почти шесть футов (около 178 см), она всегда держалась с королевским достоинством. С самого ее детства, еще во Франции, все восхищались красотой и статью Марии. Чаще всего при описании ее красоты говорили «очаровательная» и «совершенная». Современники отмечали не только ее физическую красоту – правильные черта лица, удлиненную шею, тонкую талию, но и ее душевные качества – сердечность и способность мгновенно находить общий язык с каждым. Живая и очень подвижная, она могла быть безудержно щедрой и дружелюбной. Благодаря своему острому как бритва уму, умению вести беседу, общительности, обаятельности она могла быть чрезвычайно доброжелательной, и иногда даже позволяла себе фамильярничать, но лишь до тех пор, пока уважалось ее «величие». Многие современники отмечали ее почти сверхъестественную способность создавать впечатление, что ей важно только мнение того человека, с которым она в данный момент беседует.

Но, находясь в длительном заточении, от бездеятельности и отсутствия физической активности она очень быстро постарела, и сильно огорчалась оттого, что ее красота так быстро увяла. Черты лица стали грубее, плечи опустились, спина сгорбилась. Лицо, некогда славившееся нежной и гладкой, как мрамор, белой кожей, обрюзгло; появился второй подбородок. Но заточение не смогло полностью изменить ее, светло-карие глаза остались такими же живыми, а локоны рыжих волос по-прежнему блестели.

Мария не спала почти всю ночь. Она тщательно готовилась к грандиозному спектаклю, ее величайшему триумфу, в котором важна была каждая мелочь.

 

Васильев, А. И. И и я: Книга об Ие Савиной / Анатолий Васильев ; [худож. Андрей Бондаренко]. – Москва : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2019. – 382, [1] с., [16] л. ил. – (Мемуары – XXI век). – Книга содержит нецензурную брань. – ISBN 978-5-17-114045-8.

Шифр ББК: 85.334.3(2)6-8 Л 13
Местонахождение в библиотеке: С255819-к/х

Ия Сергеевна Саввина (1936-2011) – актриса, выпускница журфака и звезда Студенческого театра МГУ, ведущая актриса МХАТа и автор незабываемых ролей в кино. Дама с собачкой, Ася Клячина, Долли Облонская, замдиректора в фильме “Гараж”, героиня картины “Продлись, продлись, очарованье…”

Анатолий Васильев, актер Театра на Таганке и муж Ии Саввиной написал эту книгу, опираясь на ее дневники и записные книжки. История тридцати лет, прожитых вместе, ролей сыгранных и несыгранных, любовей, ссор, путешествий – рассказана честно и пронзительно. Но ярче всего в книге звучит голос самой Ии Саввиной.

Ия и я (фрагмент)

Это буквенное словосочетание возникло непреднамеренно в Дорофееве, когда я шил занавески для окон нашего дома. Такая фантазия, просто хохма: сделать аппликацию ИЯ, радуясь краткости имени. На каждой шторке по букве. В закрытом состоянии — имя; в раскрытом буквы разбегались, получалось — И Я, то есть — “я”. Трюк был оценен, но с колючкой: “Присоседился. Завсегда выгоду для себя найдешь”.

Дом этот в деревне Дорофеево был приобретен в 86-м году при прямом посредничестве Смирнова Владимира Николаевича, председателя местного колхоза имени великого русского драматурга А.Н.Островского. Дом довольно древний. Местные давали ему более века. Прежние хозяева Соколовы — Валя и Геннадий — съехали на центральную усадьбу в так называемую “квартиру”, не самое удачное, по-моему, изобретение тогдашних архитекторов, или кто там такое проектировал: вытянутое в длину бревенчатое здание, разделенное пополам, каждая половина — для отдельной семьи. По неизвестно кем заведенной традиции, новоселы делили и так невеликое помещение дощатыми перегородками на якобы комнаты (комнатушки) с обязательной “городской” мебелью. Традиции — вещь прочная: подобными перегородками и перегородочками было искромсано пространство нашего (теперь!) дома. Первое, что я сделал, — в разрушительном восторге снес эти самые перегородки, покрашенные голубой (“какая была!”) краской, и сварганил из них классический деревенский туалет, коего до сей поры тут не было. Как хозяева обходились, рассказывать не буду, дабы… Как-то приехали Соколовы к нам в гости. Валя долго мялась, чего-то не договаривала, потом, краснея и заплетаясь языком, шепотом попросила: “Можно Геннадий посмотрит, как у вас туалет сделан?” А когда через некоторое время мы их навестили в “квартире”, Геннадий вывел меня во двор и с гордостью показал сделанное на совесть из кирпича сооружение с дверью, покрашенной — какая была! — голубой краской.

Они часто приезжали навестить нас. Всегда с гостинцами: домашними пирогами из печки, домашним же творогом (тогда еще кое-кто держал коров), огурчиками с огорода и солеными, ну и бутылка, как полагается. Разговоры о том, “как раньше” и как сейчас хреново, с обязательными частушками местного разлива в хулиганском, а то и матерном звучании. И почти традиционное завершение посиделок какой-либо лирической песней местного же производства.

 

Уорсли, Л. В гостях у Джейн Остин : биография сквозь призму быта / Люси Уорсли ; [пер. с англ. Марины Тюнькиной и др.]. – Москва : Синдбад, 2019. – 539, [3] с., [8] л. ил., портр., цв ил., портр. : ил. – ISBN 978-5-00131-053-2.

Шифр ББК: 83.3(4Вел) У 64
Местонахождение в библиотеке: С255820-к/х

Эта новая биография Джейн Остин отличается от прочих особой погруженностью в эпоху, чрезвычайно бережным и точным воссозданием атмосферы, в которой жила и творила автор любимых миллионами читателей произведений. Дочь сельского пастора, Джейн никогда не имела собственного дома и всю жизнь была вынуждена переезжать с места на место, иногда пользуясь гостеприимством богатых родственников, а временами ютясь в съемном жилье.

Историк английского быта Люси Уорсли ведет читателя по связанным с жизнью и творчеством великой соотечественницы адресам, знакомя читателя с миром окружавших ее вещей и воссоздавая атмосферу ее повседневной жизни. Написанная на основе огромного фактологического материала — писем и воспоминаний современников, газетных публикаций, литературных произведений той поры, сочинений самой Джейн Остин, — эта «биография сквозь призму быта» помогает понять, почему в ее творчестве такое большое значение придается дому, который воспринимается то как уютное гнездышко, то как место заточения, то как недостижимая мечта.

Предисловие (фрагмент)

Мир романов Джейн Остин, предстающий перед нами в бесчисленных экранизациях, – это мир дома, упорядоченный и уютный. Ее персонажи обитают в аккуратненьких сельских усадьбах, в аристократических загородных поместьях и в элегантных городских особняках Лондона и Бата.

Жизнь самой Джейн Остин часто рассматривают сквозь ту же призму – призму неотделимого от нее образа очаровательной, утопающей в цветах сельской усадьбы в хэмпширском Чотоне, где Джейн, ее сестра и их мать обрели наконец давно чаемый приют. Джейн поселилась в Чотоне в 1809 году, надеясь, вероятно, прожить там счастливо до конца своих дней. На деле все обернулось иначе.

Жилье было для Джейн вечной проблемой. Какое существование ей по средствам? Как ей совмещать писательство с множеством домашних обязанностей незамужней дочери и тетки? Где хранить рукописи? О собственном доме Джейн, должно быть, даже не мечтала. Оставшись после смерти отца с крохотным запасом средств, с трудом заработанных писательством, она вынуждена была ютиться в съемных комнатах или кочевать между родственниками, которые использовали ее как бесплатную няньку.

Поэтому неудивительно, что поиски дома – центральная тема творчества Джейн. Действие ее романов происходит большей частью в комнатах, обычно в гостиных, где люди беседуют, всегда беседуют. Но когда герои Джейн хотят излить душу – открыть свои подлинные чувства, – они, как правило, бегут на вольный воздух. Они вырываются из челюстей гостиных, которые удерживают их в строгих границах. «Вам опостылела благовоспитанность», – говорит Лиззи Беннет мистеру Дарси в минуту откровенности.

Молодежь, впервые читающая романы Джейн Остин, воспринимает их как истории о любви, любовных перипетиях и обретении спутника жизни. Однако счастливый дом – это еще одна ценность, которой у юных леди нет и о которой они грезят. Все главные героини Джейн лишены либо родного очага, либо родной семьи. Джейн показывает – мягко, но с ошеломляющей убедительностью, насколько трудно найти настоящий дом, надежное место, где тебя понимают и любят. Она обладает обостренным чувством домашнего благополучия – или неблагополучия.

Отсюда пошло мнение, будто сама Джейн дома была несчастлива, чем-то уязвлена или травмирована. Однако горькая правда заключается в том, что она была лишь одной из многих старых дев своего времени, которым приходилось «обживаться» в самых неподходящих, убогих и гадких местах. И это касалось не только старых дев. «Мое величайшее желание – иметь свой дом, пусть самый неустроенный», – писала невестка Джейн Фанни. Жилищем ей служила тогда тесная каюта на судне ее мужа-моряка.

Вот почему в романах у Джейн так много домов – обожаемых, потерянных и вожделенных. В ее первом изданном произведении – «Чувстве и чувствительности» – Марианну и Элинор изгоняет из обители их детства смерть в семье. Элизабет Беннет и ее сестры в «Гордости и предубеждении» будут выставлены на улицу после кончины отца. Героиню «Мэнсфилд-парка» Фанни Прайс отсылают из дома к богатым родственникам, как одного из братьев Джейн. В «Доводах рассудка» Энн Эллиот скучает по сельской жизни в Киллинч-холле, когда ее отправляют в Бат. Даже Кэтрин Морланд в «Нортенгерском аббатстве» и Эмма Вудхаус в «Эмме» – юные, достаточно обеспеченные, не преследуемые угрозой со дня на день остаться без крова, должны с умом выбирать свое будущее домашнее устройство.

В действительности, как бы неожиданно это ни прозвучало, Джейн не вынужденно вступила в «опасный возраст», не обзаведясь домом, – она осталась старой девой добровольно. Отнюдь не обделенная вниманием, она совершенно точно отказала по крайней мере одному поклоннику, и мы встретим в ее истории не менее пяти потенциальных супругов. Я думаю, что Джейн сознательно не связывала себя узами брака, так как считала, что замужество, собственность и прочный дом могут стать для нее тюрьмой.

 

Васильев, А. А. Фамильные ценности: книга обретенных мемуаров / Александр Васильев. – Москва : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2019. – 509, [1] с., [52] л. ил., портр., факс. – (Мемуары – XXI век). – Указ. имен в конце кн. – Кн. в суперобл. – ISBN 978-5-17-109662-5.

Шифр ББК: 85.10г В 19
Местонахождение в библиотеке: С255821-к/х

Александр Васильев (р. 1958) – историк моды, телеведущий, театральный художник, президент Фонда Александра Васильева, почетный член Академии художеств России, кавалер ордена Искусств и Литературы Франции и ордена Креста Латвии. Научный руководитель программы “Теория и индустрия моды” в МГУ, автор многочисленных книг по истории моды, ставших бестселлерами: “Красота в изгнании”, “Русская мода. 150 лет в фотографиях”, “Русский Голливуд” и др.

Семейное древо Васильевых необычайно ветвисто. В роду у Александра Васильева были французские и английские аристократы, государственные деятели эпохи Екатерины Великой, актеры, оперные певцы, театральные режиссеры и художники. Сам же он стал всемирно известным историком моды и обладателем уникальной коллекции исторического костюма. Однако по собственному признанию, самой главной фамильной ценностью для него являются воспоминания, которые и вошли в эту книгу.

Первая часть книги – мемуары Петра Павловича Васильева, театрального режиссера и дяди Александра Васильева, о жизни семьи в дореволюционной Самаре и скитаниях по Сибири, окончившихся в Москве. Вторая часть – воспоминания отца нашего героя, Александра Павловича – знаменитого театрального художника. А в третьей части звучит голос самого Александра Васильева, рассказывающего о талантливых предках и зарождении знаменитой коллекции, о детстве и первой любви, о работе в театре и эмиграции в Париж.

Предисловие (фрагмент)

Я горжусь тем, что моя семья включает три столетия русской культуры.

Моим предком был морской министр Екатерины Великой, а его сын командовал сражением при Березине. Мой двоюродный дед – великий русский художник Михаил Нестеров. Дед со стороны отца, будучи титулярным советником, обладал голосом редкой красоты и управлял хором при Самарской женской гимназии. Его жена, моя бабушка, была талантливой актрисой-любительницей и выступала в жанре мелодекламации. Вместе с моей двоюродной бабушкой Ольгой Петровной Дрябиной, замечательным концертмейстером, в мир моего детства вошла музыка Римского-Корсакова и Чайковского, Мусоргского и Глинки… А уже ее супруг, тенор Иван Поликарпович Варфаломеев, пел в Одессе и Киеве, два сезона служил в антрепризе Сергея Дягилева и считал себя соратником великого антрепренера.

Моя мама, актриса, пила чай на веранде в Крыму с вдовой Антона Павловича Чехова Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой, читала стихи Анне Ахматовой, ее портрет писал Владимир Татлин. Мой папа – потрясающий художник-декоратор, замечательный портретист, пейзажист и просто интеллигентный человек. Пятьдесят лет жизни он отдал театру, работал на лучших сценах нашей страны. Оформленные им постановки с неизменным успехом шли в Большом театре, в Художественном, в Малом… Я рос в атмосфере искусства, с детства видел актеров, художников, писателей, с которыми общалась и дружила семья.

Я начал играть в театр в пять лет и играю в него до сих пор. За последние сорок лет мне довелось поработать в качестве художника во многих странах мира и оформить более ста двадцати спектаклей. Часть из них были поставлены по русским классическим произведениям Островского, Толстого, Достоевского, Чехова, Булгакова, Горького…

В нашем роду немало европейцев, чем я и объясняю свое раннее увлечение Средневековьем, эпохой английской королевы Елизаветы I и периодом правления французского короля Людовика XIV, стилем императрицы Евгении, а позднее – немым кино и творчеством короля моды Поля Пуаре. К слову сказать, современница Поля Пуаре, знаменитый английский модельер Леди Дафф Гордон, – моя кровная родственница.

Мир русской культуры вошел в меня с первыми книгами по искусству, с тургеневскими героями, с московскими музеями, мебелью русского ампира, что стоит в нашей московской квартире, с бисерными вышивками и старинным кружевом. Так постепенно родились мой интерес к старинному костюму и страсть к коллекционированию. Сегодня в собрании Фонда Александра Васильева находится более 60 000 единиц хранения. Это не только уникальные модели крупнейших парижских домов моды и вещи, принадлежавшие знаменитым актрисам, певицам и балеринам, но также творения талантливых и, увы, безвестных портних. Сегодня сложно представить, что коллекция начиналась с собранных в 1970-е годы на московских помойках старинных зонтиков, перчаток, шляпок и визитных фотографий.

Много лет продолжается моя лекторская деятельность, зародившаяся сорок лет назад в стенах Всероссийского театрального общества и распространившаяся со временем на четыре континента – от Австралии до Северной Америки. Хотя, если быть совсем честным, первую лекцию по истории моды я прочитал еще в школе, будучи учеником шестого класса. Об этом я еще обязательно расскажу на страницах книги.

Помещичьи усадьбы я знал изнутри, с молодых лет совершая поездки в Михайловское, Мураново, Остафьево, Кусково и Останкино. А в детстве во время летних каникул я жил на берегу озера Сенеж, где, по преданию, разыгрывается действие чеховской “Чайки”. В этом удивительном месте в ту пору сохранилось множество старинных дач.

Во время учебы на постановочном факультете Школы-студии МХАТ я имел возможность изучать изумительные эскизы, декорации и костюмы Мстислава Добужинского к спектаклю “Месяц в деревне” по пьесе Ивана Тургенева. Уникальное наследие Мстислава Валериановича перенесло меня в мир 1840-х годов и стало темой моей дипломной работы.

В то время, когда мои однокурсники проходили учебную практику в костюмерных и живописно-бутафорских цехах московских театров, я стажировался в Кремлевской Оружейной палате и в Историческом музее под руководством хранителя Татьяны Алехиной. Именно там я познакомился с миром старинного русского шитья, тканей, кружева. А среди древних кокошников, душегрей и вышивок проходила моя преддипломная практика в Доме-музее К.С. Станиславского. Становление в мире истории моды и театрального костюма было связано также с именами Александра Бенуа, Гордона Крэга, Федора Комиссаржевского, Эрте… Именно эти мастера стали героями моих первых лекций о художниках-декораторах. Словом, театр всегда был со мной, а я – с ним.

 

Хаматова, Ч. Н. Время колоть лёд / Чулпан Хаматова, Катерина Гордеева ; [предисл. Людмилы Улицкой]. – Москва : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2019. – 523, [2] с., [28] л. ил., портр. – Книга содержит нецензурную брань. – Кн. в суперобл. – ISBN 978-5-17-107934-5.

Шифр ББК: 85.334.3(2)6-8 Х 18
Местонахождение в библиотеке: С255822-к/х

Книга “Время колоть лёд” родилась из разговоров актрисы Чулпан Хаматовой и ее подруги, журналиста, кинодокументалиста Катерины Гордеевой. Катя спрашивает, Чулпан отвечает. Иногда — наоборот. Каким было телевидение девяностых, когда оно кончилось и почему; чем дышал театр начала двухтысячных и почему спустя десять лет это стало опасным. Но, главное, как же вышло так, что совершенно разными путями подруги — Чулпан и Катя — пришли к фонду “Подари жизнь”? И почему именно это дело они считают самым важным сегодня, чем-то похожим на колку льда в постоянно замерзающей стране?

“Эта книга — и роман воспитания, и журналистское расследование, и дневник событий, и диалог двух подруг на грани исповеди” (Людмила Улицкая).

Людмила Улицкая. Предисловие (фрагмент)

Перед нами книга сложная, странная, полная обаяния и совершенно выпадающая из привычных жанров: здесь и роман воспитания, и журналистское расследование, и диалог двух подруг на грани исповеди, и дневник событий, и историческое исследование. Оторваться от нее невозможно, как от детектива, но временами проливаешь слезу, как над сентиментальной повестью. Словом, жанр ее не поддается определению. И в этом смысле она остро современна – сама наша жизнь вышла из привычных канонов, а девяностые годы, когда завязывалась сознательная жизнь наших героинь, были временем крушения старых правил жизни и создания новых – так, по крайней мере, казалось.

Было большое очарование в годах, которые некоторые называют “проклятыми девяностыми” – зыбкий, неопределенный, многообещающий и свободный период, насколько это возможно в стране, покидающей осточертевшие колеи марксизма-ленинизма и прочих утопических изобретений.

Нет на свете менее объективного читателя, чем я. И не только по той причине, что написана эта книга моими дорогими младшими подругами, которыми я не перестаю восхищаться. В вечном русском противостоянии “отцов и детей” я оказалась полностью на стороне этого прекрасного “детского” поколения. По крайней мере, той части его, которую я постоянно наблюдаю.

Есть в биографии Чулпан Хаматовой и Кати Гордеевой нечто общее: обе они приехали из провинции – одна из Казани, другая из Ростова – в самом начале девяностых годов завоевывать столицу. Вчерашние школьницы, наивные и мужественные, они ринулись в сложную московскую жизнь, учились, вырастали, умнели и становились строителями жизни.

Обе они профессионалы высочайшего класса, обе – многодетные матери, принимающие на себя все материнские заботы: беременность и кормление, каши и яблоки, детские болезни, школы, занятия музыкой и разнообразные травмы – от беспричинных обид до переломов руки. Это нагрузка, которой хватило бы, чтобы жизнь была заполнена без остатка. Каким образом актрисе, два десятилетия работающей на пределе возможностей, и журналисту, начавшему свою работу в тринадцатилетнем возрасте и по сей день отзывающемуся немедленно на самые важные вопросы дня, удалось создать огромный благотворительный фонд, я не знаю. Но это так.

Пятьдесят лет тому назад, в дни, когда советские танки вошли в Прагу, семь человек вышли на Красную площадь, чтобы выразить свое несогласие с тогдашней политикой нашей страны. Это было ошеломляющее, героическое действие, которое носило разовый характер.

Многое изменилось с тех пор – на дворе другая власть, перед обществом и новые, и старые, но не решенные проблемы. И требуют они не одномоментного подвига, а ежедневной изнурительной работы. Фонд “Подари жизнь”, созданный Чулпан Хаматовой при поддержке друзей, единомышленников и просто людей, способных на сострадание, спас тысячи детских жизней. Это всем известно. Особенно родителям, дети которых живы благодаря усилиям фонда. Но “за кулисами” этого фонда происходит еще одно, не менее важное явление – рождается огромное сообщество людей, избавляющихся от нашей привычной инертности, от социального паралича, в котором десятилетиями лежала наша огромная страна. Оказалось, что можно встать и самим сделать то, на что у государства не хватает мотивации и мощности.

Взаимоотношения общества и государства в нашей стране традиционно очень сложные. В советские времена водораздел между народом и властью был непреодолимым, и на страже этой границы стояли бдительные отряды охранителей. Любое критическое слово в сторону власти каралось самым жестоким образом.

Ранняя юность Кати и Чулпан пришлась на время невиданной свободы слова, и эта прививка принялась – выросли два таких свободных существа.

 

Райкина, М. Галина Волчек как правило вне правил / Марина Райкина. – Москва : Новое литературное обозрение, 2019. – 606, [1] с. : фот. – ISBN 978-5-4448-0964-8.

Шифр ББК: 85.334.3(2)6-8 Р 18
Местонахождение в библиотеке: Б30577-к/х

Когда знаменитый кинооператор, отец московской операторской школы Борис Волчек смотрел на свою маленькую единственную дочь, он вряд ли мог предположить, что она по значимости в искусстве оставит его далеко позади себя. Что она станет героиней бесчисленных статей, исследований, теле- и радиопрограмм. Что ее узнает мир. Умиляясь тем, как она играет во дворе красным мячом, в пальто и шапочке такого же цвета, он не знал, что пройдет не так много лет, и эта неловкая толстушка напишет яркий сценарий своей жизни, в котором переиграет все роли – от главных до эпизодических – и с которым ей самой порой будет трудно справиться.

1950 ГОД. МОСКВА. КВАРТИРА НА ПОЛЯНКЕ (фрагмент)

В зеркале на стене, рядом с гробоподобным шкафом, – отражение. Припухшие губы, нос картошкой и к тому же с родинкой. «Фигура тоже подгуляла», – говорит само себе изображение, придирчиво осматривая неестественно большую грудь.

Изображение кривится, подрагивает, руки вытирают глаза.

Собственная внешность прочно поселила в ней комплекс гадкого утенка, которому нет места ни на сцене, ни уж тем более на экране. Комплекс усиливало окружение – стройные красотки, милашки, на которых любая модная вещь, добытая с боем, сидела, как на манекене. А она не вписывалась ни в какую группу типажей, готовившихся к актерской карьере. Ей даже темно-синий в полоску костюм (юбка и пиджак) – сшили у мужского мастера. Борис Волчек ничего не понимал в женских туалетах и сделал для единственной дочери все, что мог, – отвел ее к лучшему в Москве мужскому портному.

Ни о какой актерской карьере не могло для нее быть и речи рядом с женой Ромма актрисой Еленой Кузьминой – она олицетворяла для Волчек идеал кинематографического изображения – графически тонкие черты лица, с холодком голубые насмешливые глаза, чувственно очерченный рот. Галя изо всех сил старалась перед зеркалом артикулировать, как Кузьмина, и курить, богемно откинув руку. Выходило смешно, отчего ее зажим рос, как сорняк в огороде. Сама Кузьмина ломала голову над будущим Гали.

Галина Волчек: – Елена Александровна, Леля, много раз перебирала вместе со мной все профессии, которые, она думала, подойдут мне – толстой, ничем не примечательной, но любимой Галке. Папа осторожно мечтал о моей литературной карьере, наивно основываясь на моем удачном сочинении по Гоголю. И только один человек на этой планете знал, что я давно выбрала единственно возможное для себя дело.

Тогда она не знала, что через несколько лет смех зрительного зала при ее появлении на сцене поселит в ней веру в себя. А так она часами до одури тупо таращилась в зеркало, и то, что она там видела, ее не особо радовало. С годами чувство неприятия собственного изображения не прошло. Во всяком случае, даже сейчас, когда она входит в лифт с зеркалом, я замечаю, она старается в него не смотреть.

Но внешность была лишь частью комплексов. Мешали природная зажатость и стеснительность, и она сама для себя закрыла все театральные кружки и студии, где собирались красивые и интересные девочки и разыгрывали сцены, а то и целые спектакли.

- Но в конце концов, – спрашиваю я ее, – ведь вы выросли в профессиональной среде, чего, казалось бы, проще – попросить помощь у отца?

- Я знала, что хочу быть актрисой. Но вслух произнести это было – упаси бог. Единственный, к кому я решилась пойти, – это Ромм, и он в конечном счете решил – теперь это можно сказать точно – мою судьбу.

Она рассказывает, как вошла в кабинет, похожий на пенал. Ромм внимательно посмотрел на нее сквозь очки. Не говоря ни слова, дал понять, что слушает ее. Она с пересохшим от трясучки горлом, с вспотевшими руками встала напротив него и впервые в своей жизни прочитала вслух жанровую сцену из «Тихого Дона», потом что-то еще. Закончила. Замерла.

Галина Волчек: – Много раз впоследствии я испытывала страх, волнение, ужас перед встречей со зрителем, но не знаю, было ли в моей жизни подобное испытание. Когда пришла в себя, увидела, как Ромм, сидя в своем всегдашнем кресле, гонял губами папиросу из одного угла рта в другой, вцепился руками в подлокотники. Похоже, он волновался не меньше меня.

Ромм еще раз очень внимательно посмотрел на стоящее перед ним ослабшее существо. Взял бумажку. Что-то написал. Свернул.

- На, отдашь Кареву. Не бойся. Иди поступать.

- А что там было написано? – спрашиваю я.

- Ты знаешь, при всем своем любопытстве я ее от страха не прочитала. Прошло много лет, и Карев – один из моих педагогов – незадолго до своей кончины встретил меня где-то и сказал: «Галя, я должен отдать тебе записку Ромма. Я ее храню. Там написано все правильно».

Благословение Ромма было кратким и нешумным. Но путь в артистки Галины Волчек был усыпан, как и положено будущей звезде, не розами, а… химическими элементами. И это не научный образ, а конкретная мука, боль и ужас, которые мешали осуществлению мечты – получению аттестата зрелости. Только с ним можно было отправиться в театральный институт.