Любовные письма: подборка книг ко Дню всех влюбленных

Подборка книг ко Дню всех влюбленных из фонда НБ ВолГУ:

  • Фрейд, З. Письма к невесте;
  • Кафка, Ф. Письма к Милене;
  • Письма Ф.М. Достоевского к жене;
  • Чехов, А. П. Переписка с женой;
  • Брюсов, В. Я. Переписка, 1904 – 1913;
  • Бовуар, С. де. Трансатлантический роман : письма к Нельсону Олгрену. 1947 – 1964;
  • Милая химера в адмиральской форме. Письма А. В. Тимиревой А. В. Колчаку 18 июля 1916 г. – 17-18 мая 1917 г.

 

Фрейд, З. Письма к невесте / Зигмунд Фрейд ; [пер. с нем., авт. вступ. ст. С. Лайне]. – Санкт-Петербург : Азбука-классика, 2007. – 204 с. – ISBN 978-5-352-02123-1.


Шифр ББК: 88.1(4Авс)6-736ю14 Ф 86
Местонахождение в библиотеке: М66714-к/х

 

В настоящей книге личность и творчество всемирно известного австрийского психолога и психиатра, основоположника психоанализа Зигмунда Фрейда откроются читателю с несколько неожиданной стороны. В письмах, отправленных Фрейдом из Вены, Парижа и Берлина своей возлюбленной Марте Бернайс и охватывающих четырехлетний период – от помолвки до свадьбы (1882-1886), – будущий великий ученый и мыслитель предстает истинным поэтом. Исполненные нежности, любви и благородства, эти послания содержат также философские раздумья о жизни и смерти, о тайне человеческого бытия и психологических загадках, многие из которых Фрейд впервые исследует и объясняет миру.

 

Моя дорогая, горячо любимая девочка!

Я знал, что, как только нас будет разделять расстояние, ясно пойму всю меру своих лишений. Но все еще не могу осознать глубину своих чувств. Твой нежный образ неотступно стоит передо мной. Это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления.

Друзья говорят, что это и есть настоящая любовь. Вспоминаю отдельные черты твоего облика, такие прелестные и необычные, дарящие чувство такого блаженства, что никакая фантазия никогда не создаст ничего подобного.

Моя Марта — очаровательная девушка, о которой все говорят почтительно, с уважением. И это при первой встрече пленило меня, а благородное доверие наряду с любезностью усилило во мне веру в собственную ценность и вселило новые надежды, я почувствовал прилив творческой энергии, что так необходимо мне.

Если мы встретимся снова, я смогу преодолеть робость и некоторую натянутость наших отношений. Мы вновь окажемся одни в Вашей милой комнатке, моя девочка опустится в коричневое кресло, а я сяду у ее ног на круглую скамеечку. И мы будем общаться друг с другом… Ни смена дня и ночи, ни вторжение посторонних, ни прощания — никакие заботы не смогут разлучить нас.

Твой прелестный портрет, твой образ… Признаюсь, я сначала недостаточно ценил, когда перед глазами был прообраз, прототип. Но теперь, чем чаще я всматриваюсь в портрет, тем больше вижу и сходство, и различия с моей любимой. Я ожидал, что на портрете бледные щеки станут алыми, как те розы, которые держали твои нежные руки. Но дорогой образ остается спокойным и словно говорит мне: терпение, терпение… Я ведь пока только образ, знак, тень на бумаге, а сущность снова явится тебе, и ты никогда не сможешь меня забыть.

С удовольствием помещаю твой портрет среди моих домашних богов, которые висят над рабочим столом. Но суровые мужские лица, о которых я думаю с уважением, как бы подсказывают мне, что нежное девичье лицо должно быть отделено от них. И я готов хоть двадцать четыре часа в сутки вновь и вновь воскрешать свои воспоминания…

Моя дорогая невеста! Если я не решался раньше связать твою судьбу с моею и разделить не только радость, но и суровое несчастье, если я должен тебя все-таки увезти, то позволь это сделать теперь. Постарайся забрать у твоих любимых родственников все фото, на которых ты еще ребенок. Мне думается, я смогу сохранить старые фотографии, которые принадлежат твоей матери, по меньшей мере до твоего возвращения. Если тебе нужно что-нибудь отсюда, я буду счастлив, как никто другой, выполнить любое поручение.

Позволь мне знать все о твоих нынешних отношениях (деловых, дружеских). Это даст мне возможность легче перенести твое отсутствие.

Используй пребывание в Гамбурге для укрепления своего здоровья. Я бы с удовольствием посмотрел на твои щеки, пухленькие, как на детских фотокарточках.

День уже заканчивается, письмо уже полностью написано, лист бумаги кончается, и я вынужден завершить таким образом беседу с тобой… Будь здорова и не забывай бедного мужчину, чью душу ты спасла и осчастливила.

Минна передала мне сердечный привет через Шенберга.

 

 

Кафка, Ф. Письма к Милене / Франц Кафка ; [пер. с нем. : А. Карельского, Н. Федоровой]. – Санкт-Петербург : Азбука-классика, 2008. – 256 с. – (Азбука-классика). – ISBN 978-5-91181-796-1.

Шифр ББК: 84(4Авс)6-449 К 30
Местонахождение в библиотеке: М66847-х/аб

 

В книгу великого австрийского писателя, автора «Замка» и «Превращения» Франца Кафки включены письма, адресованные его возлюбленной, чешской журналистке Милене Есенской. Их переписка и роман начались весной 1920 года, после того как Милена взялась переводить его прозу на чешский язык, и продлились всего несколько месяцев, по выражению биографа Кафки Клода Давида, «озарив мощным светом жизнь, утратившую надежду, но оставив ее затем еще более опустошенной, чем когда-то бы ни было». Всегдашние страхи Кафки и противоречивость характера Милены сделали невозможным счастье, о котором не раз говорится на страницах публикуемых писем.

 

 

Вторник

Сегодня опять видел тебя во сне. Мы сидели рядом, и ты отталкивала меня, не сердито, дружелюбно. Я был очень несчастен. Не из-за отталкивания, а из-за себя самого, ведь я отнесся к тебе как к первой встречной безмолвной женщине и пропустил мимо ушей голос, который шел из тебя и обращался прямо ко мне. Или, может быть, и не пропустил мимо ушей, но не мог ответить. Так и ушел, еще безутешнее, чем в первом сне.

Мне вспомнилось сейчас, что однажды я прочел у кого-то: «Моя любимая — огненный столп, скользящий по земле. И он держит меня в плену. Но ведет не плененных, а видящих».

Твой

(теперь я отбрасываю и имя тоже; оно все укорачивалось и теперь звучит так: твой)

 

Снова суббота

Милена, наши письма обгоняют друг друга, эту чехарду надо прекратить, она сведет нас с ума, тут уж и сам не знаешь, что ты написал, на что те6е отвечают, и дрожишь в любом случае. Твой чешский я прекрасно понимаю и смех твой слышу, но, погружаясь в твои письма, я лихорадочно роюсь и в слове, в смехе и в конце концов слышу только слово; да ведь и основа моего существа – страх.

По-прежнему ли ты хочешь меня видеть после моих последних писем, я не могу судить; свое отношение к тебе я знаю (ты — моя, даже если я тебя никогда не увижу), я знаю его в той мере, в какой оно не поглощается необозримыми пространствами страха, а вот твоего отношения ко мне, повторяю, я совсем не знаю, Милена.

Для меня ужасно то, что происходит: мой мир рушится, мой мир снова встает из руин, вот и смотри, как тебе тут удержаться. Я не жалуюсь на то, что он рушится, он давно уже шатался, я жалуюсь на то, что он встает снова, на то, что я родился на свет, — и на свет солнца жалуюсь тоже.

Как нам жить дальше? Если ты согласна с моими ответными письмами, тебе никак нельзя более жить в Вене, это просто невозможно.

Милена, речь-то не об этом, ты для меня не женщина, ты девочка, ничего столь девического я никогда прежде не видел, я не дерзну даже подать тебе руку, девочка, грязную, дрожащую, когтистую, порывистую, неуверенную, холодно-горячую руку.

Ф.

 

Письма Ф.М. Достоевского к жене / предисл. и прим.Н.Ф.Бельчикова; Под общ. ред. В.Ф. Переверзева. – М. ; Л. : Госиздат, 1926. – 348с. – Волгогр.обл.б-ка им.М.Горького.

Шифр ББК: 83.3(2=Рус)5 П 35
Местонахождение в библиотеке: 7707-р/ф

 

Помимо историко-литературного и общественного характера, письма Ф.М.Достоевского жене имеют биографическую значимость. Особенно там где налицо высказывания писателя о себе и своих близких.
Надо отметить, что в письмах внутренний рост художника Достоевского не получил полного отражения; письма больше рисуют его как семьянина, богато освещают его внутренний мир как отца и мужа.
И лишь письма о Пушкинских торжествах должны быть выделены, как страницы исключительно ценных признаний великого писателя о событиях тех дней.

 

 

Гомбург,

29/17 Апрель / 1870 11 часов утра

Бесценная моя Аня, сейчас только что приехал на место, еще не ел и не умывался, и рука дрожит: устал и измучился ужасно, а ночью ничего не заснул. Холод до того здесь сильный (хотя солнце светит, и ярко), что я очнуться не могу от изумления. Ночью в вагоне (мы были набиты, с Лейпцига, как сельди в боченке) все закоченели и не знали что делать. Вообрази себе к утру, на зеленых полях, появился снежный иней, и все поля, дороги леса и дома были как в густом слое снега, до самых семи часов. Здесь первым делом велел протопить. Впрочем кажется я нисколько не простудился. Солнце ужасное, а на дворе ровно 4-2 градуса Реомюра. Сейчас мне сказали что на прошлой неделе было слишком, двадцать градусов тепла, Hôtel, в котором я остановился называется Hôtel du Parc, и близь самого воксала. Кажется плохенькой; меня привел Dienstmann. Неряшество и комната довольно мизерная, а между тем 112 флорина. Нумер я занимаю десятый. Ну вот и все, друг мой, покамест обо мне. Немножко голова кружится и очень грустно. Умоюсь, поем, оденусь и пойду в воксал. Проходя мимо слышал в нем концерт; кажется есть публика.

Теперь об тебе голубчик милый: Напиши мне, без утайки, все подробности до тебя касающиеся. Главное, здорова-ли? Не простудилась-ли? Ибо полагаю, что и у вас такой-же холод. Нет-ли новостей? Об Любе напиши голубчик подробно. Поцалуй ее за меня и передай ей моё глубочайшее почтение. Как будешь цаловать ее, то цалуй по два раза—один раз за себя, а второй за меня. Как вы разместились в комнатах? Спит-ли мамаша в твоей. По такому холоду надо бы топить.—Я забыл тебе сказать, Аня чтоб ты на почту ходила за моими письмами скорее позже чем раньше, ибо я могу послать письмо и вечером, а оно придет пожалуй поздно.—Впрочем от 4-х бы до 5-ти вот как.

Не взыщи ангел мой бесценный, что пишу кратко: говорю, так устал, что едва перо не валится. Может быть я из этого отеля перееду—очень уж скверен кажется. Что-то напишу я тебе завтра, бесценная моя, насчет успеха? Невыгодно приезжать с расстроенными нервами. А впрочем, что будет то будет; я решился крепиться.

Цалую тебя 1000 раз (на первый случай) Любу также. Не знаю поклонишься-ли от меня мамаше и Ив. Гр-чу. Если не найдешь не удобным, то поклонись. Не оставляй конверта и письма на виду, чтоб не догадались откудова.

Много-бы написал тебе, если-б не был так разбит. В дороге не все один холод был; были и смешные вещи. С Эйзенаха (на рассвете) начиная виды изумительно хороши! Какая зелень!

Не пиши мне, Аня, в Hôtel, а пиши poste restante. Это лучше.

Крепко, крепко обнимаю тебя и цалую, твой любящий тебя всем сердцем муж Федя.

Ф. Достоевский.

Перекрести Любу на ночь и поцалуй за меня.

 

 

Чехов, А. П. Переписка с женой / Антон Павлович Чехов ; ред. И. В. Захаров ; вступ. ст. О. Книппер-Чеховой. – М. : Захаров, 2003. – 832 с. – (Биографии и мемуары). – Указ. имен : с. 780-830. – ISBN 5-8159-0335-3.

Шифр ББК: 84(2=Рус)5-49 Ч-56
Местонахождение в библиотеке: С217194; С170073-х/аб

 

Письма писателя должны обладать, кроме биографического материала, какими-то особенными, дополнительными достоинствами, чтобы занять место на полке любимых и жадно читаемых книг.

Гениальный писатель, Антон Павлович Чехов был и несравненным мастером писем.

Их отличает неистощимое остроумие, меткость характеристик и определении, единственное в своем роде «чеховское» умение большую мысль, глубокое чувство облечь в легкую, ясную, прозрачную, всем доступную форму, способность говорить совершенно непринужденно и просто (а «душа» письма и есть его непринужденность). Письмо Толстого может заменить страницу его рассуждений в «Крейцеровой сонате» или «Воскресении», — с Чеховым такое невозможно: рассказы его — это одно, письма — совершенно иное. Это именно письмо, совершенный образец данного рода.

Двусторонняя переписка Чехова с женой — замечательный «роман в письмах» — издавалась лишь один раз, тремя частями, в 1932, 1934 и 1972 годах.

Здесь она впервые собрана в одной книге, тексты писем дополнены; заново составлен подробный указатель всех упомянутых лиц с их характеристиками.

 

Книппер

Начало сентября 1899 года, Москва

Здравствуйте, писатель! Как поживаете? Я на Вас зла и обижена — писать мне не хотите, забыли актрису, ну и Бог с Вами. А все-таки посылаю Вам вкусных духов, авось вспомните меня. Ночь чудная, лунная, хочется за город, на простор, поедемте, а? Теперь хорошо в долине Коккоза!!!

Прощайте, прощайте, писатель, будьте здоровы.

Ольга Книппер.


Чехов

9 сентября 1899 года, Ялта

Записочку, духи и конфекты получил. Здравствуйте, милая, драгоценная, великолепная актриса! Здравствуйте, моя верная спутница на Ай-Петри и в Бахчисарай! Здравствуйте, моя радость!

Маша говорит, что Вы не получили моего письма. Как? Почему? Письмо я послал уже давно, тотчас же по прочтении Вашего.

Как живете? Как работаете? Как идут репетиции? Нет ли чего новенького?

Наши приехали. Помаленьку размещаемся в большом доме. Становится сносно.

Телефон. От скуки звоню каждый час. Скучно без Москвы, скучно без Вас, милая актриса. Когда мы увидимся?

Из Александринки получил телеграмму. Просят «Дядю Ваню».

Бегу в город и на базар. Будьте здоровы, счастливы, радостны! Не забывайте писателя, не забывайте, иначе я здесь утоплюсь или женюсь на сколопендре.

Целую крепко Вашу руку, крепко, крепко!!

Весь Ваш А.Чехов.

 

 

Брюсов, В. Я. Переписка, 1904 – 1913 / Валерий Брюсов, Нина Петровская ; вступ. ст., подгот. текста и коммент.: Н. А. Богомолова, А. В. Лаврова. – М. : Новое лит. обозрение, 2004. – 772 с., 32 с. фотоил. : 1 л. портр. – Имен. указ.: с. 755-763. – ISBN 5-86793-305-9.

Шифр ББК: 83.3(2=Рус)6ю14 Б 89
Местонахождение в библиотеке: С201147-к/х; С201148-н/аб

 

Переписка В.Я. Брюсова с Н.И. Петровской — не только свидетельство их общения на протяжении десяти лет, но и один из исключительно ярких и эмоционально насыщенных памятников русской эпистолярной культуры символистской эпохи, один из ключевых документов истории русского символизма с его стремлением к «сплаву жизни и творчества». Переписка двух этих наиболее выразительных, наиболее характерных, «знаковых» фигур помогает ощутить важнейшую составляющую символизма — его «воздух». Переписка впервые издается в полном объеме.

 

БРЮСОВ – ПЕТРОВСКОЙ

1 сентября 905

Девочка милая, хорошая, маленькая! Несколько раз принимался я вчера писать Тебе, и письма всё как-то мучительно обрывались. Начинаю думать, что Ты — права, что ничего не надо «уяснять», что надо закрыть глаза, отдаться течению, ведь тихому, ведь мирному! Но больно, больно в этой тишине. Больно слышать Твои недоговоренные слова, Твои обмолвки, Твои — по временам — горькие подчеркивания сказанного, сделанного. Всей, всей душой мне хотелось бы быть с Тобой, и знаю, что не могу быть там, где Ты. И вот Ты сходишь ко мне и протягиваешь мне ласковые, нежные руки. Что мне остается, как не стать на колени и не целовать их, плача, потому что Ты научила меня плакать. И когда я вспоминаю последнюю нашу встречу, от многого, ах! от многого испытываю щемящее чувство тоски, предчувствие неизбежных отчаяний. И это теперь, когда во мне жажда легкости, ясности, почти Рафаэлевской свободы! И это теперь, когда мне мечталось бы скользить с Тобой по жизни в уверенности, в торжестве, в ликовании. Нет, везде и всегда обманывает судьба. Подает желчь — и она слаще меда и в ней упоение; манит сладостью, а она на губах как ядовитая горечь. В этом мое последнее утешение: что я опять не угадал, что опять оказался лживым пророком, что опять избег страшной участи Кассандры. Предсказывал венки, а меня ударили кинжалом.

…А может быть, я угадывал — там, в купэ вагона, прощаясь, плача, или даже раньше еще, слагая свои стихи о выси, к которой «вторично мне не вознестись». После было много прекрасного, удивительного, предельного,— но то было как отдельная вершина, как небольшой пик, на гребне горы. Правда, географически, считая «от уровня моря», мы подымались выше, чем в Финляндии, но психологически мы вошли на высь — там, и оттуда уже видели всю даль, всю бесконечность неба и всю беспредельность земли. А теперь спуск, обрывистый, хотя и медленный. Еще веет горный, чистый ветер. Еще под ногами беленький эдельвейс, цветок вершин. Еще далеко внизу поет горный рожок. Но ноги уже цепляются в кустарниках, растущих по склонам. Уже быстро, быстро становится прошлым, отошедшим, далеким — та вершина, на которой мы стояли недавно. И в сердце горькое сознание, что к ней не вернуться.

Девочка! моя радость! мое счастье! мое желание’ Прости мне все эти слова, но что же делать, если нет иных, если ни о чем другом говорить не могу! Только одно убежище от всех этих дум — черные закоптелые колодцы искусства, где на дне мой горн и мои «верные молоты». И день и ночь стучу, кую. Груды отчеканенных стихов возрастают. Но зачем — не знаю. Мне нужны не стихи, а Твои губы, не творчество, а Твои ласки. Только Твои ласки с той полнотой, с той торжествующей близостью, которую мы знали когда-то («О да, я помню, да! я был живым…»)! Здесь какое-то дьявольское противоречие, распутать которого я не умею. Одно и то же оказывается то причиной, то целью. Одно и то же — то угрозой, то защитой. И там, где я вижу погибель, открывается спасение, но мост, по которому я спешу, бегу от ужасов, вдруг рушится, и я опять на дне каменистой бездны…

Но я люблю Тебя! люблю! люблю!

De profundis clamavi.

Твой

Валерий.

 

 

Бовуар, С. де. Трансатлантический роман : письма к Нельсону Олгрену. 1947 – 1964 = Lettres a Nelson Algren. Un amour transatlantique. 1947 – 1964 / Симона де Бовуар ; пер. с фр. И. Мягковой, А. Зверева. – М. : Искусство, 2003. – 612 с. – Программа “Пушкин”. – Парал. загл. на фр. яз. – ISBN 5-85200-413-8.

Шифр ББК: 84(4Фра)6-49 Б 72
Местонахождение в библиотеке: С174621-х/аб-од

 

Переписка одной из самых известных французских писательниц XX века Симоны де Бовуар с американским писателем, лауреатом Пулитцеровской премии Нельсоном Олгреном длилась почти 20 лет (1947-1964) – столько, сколько продолжался их роман, полный драматических коллизий. Письма Симоны де Бовуар – это своего рода уникальный «репортаж» о литературной, интеллектуальной и политической жизни Европы, и прежде всего Франции, тех лет. Жан Поль Сартр, Альбер Камю, Андре Жид, Жан Жене, Борис Виан – о них и многих других выдающихся современниках, об их творчестве и любовных историях пишет Симона де Бовуар своему корреспонденту, разделенному с ней океаном.

 

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 3 АВГУСТА 1947 г.

Нельсон, муж мой любимый, через месяц буду у Вас в доме на Вабансии. Никогда еще не была так счастлива, с того самого момента, когда я оттуда уехала. Эта перспектива делает еще приятней все, что меня сейчас окружает. Мне нравится Копенгаген, куда я приехала в пятницу. Расскажу Вам все по порядку.

В пятницу утром — страшная суета, связанная с бумагами, деньгами и всем, что необходимо при отъезде; короткий обед, аэропорт, где я села в самолет, самый красивый из всех, что когда-нибудь видела, бело-красный внутри, с маленькими столиками перед каждым креслом, – настоящая игрушка. Я недурно поспала, думая: «Через месяц-другой самолет перенесет меня в Чикаго и я встречусь со своим любимым молодым человеком, который там живет». При посадке – неприятная неожиданность: с десяток журналистов, вооруженных кодаками, ждали, чтобы пощелкать беднягу Сартра, а он-то думал, что путешествует инкогнито. Сняли и его, и меня и проводили нас в комнату, где минут пятнадцать задавали вопросы для интервью. Здесь поставлено несколько пьес Сартра, датчане очень его любят, в особенности за то, что в своей философии он отчасти шел от Кьеркегора; а Кьеркегор, наряду с Андерсеном, -великий датчанин. Стало быть, ему задавали вопросы и о Кьеркегоре, и об Андерсене. Потом мы поехали в гостиницу, опасаясь, что они будут продолжать приставать к нам со своими вопросами, но они просто опубликовали громадные фотографии Сартра и большие статьи на первой полосе, ничего больше. В этой маленькой и очень спокойной стране событием становится малейшее происшествие. Вы в детстве читали сказки Андерсена? Я лично с огромным энтузиазмом. Он, конечно, больше, чем детский писатель, и я его страшно люблю. И еще больше полюбила, оказавшись в Копенгагене, атмосферу которого он так замечательно передал, тут открываешь и узнаешь описанный им и очеловеченный мир: солдаты перед королевским дворцом, утки в водоемах, цветы на рыночной площади кажутся игрушками. А еще забавные зеленые фонтаны, зеленые статуи и дворцы, украшенные чудищами, драконами, сиренами и лебедями. Очарователен порт с его белыми судами, каналы, женщины в народных костюмах, которые продают остро пахнущую рыбу. Это очень тихий город, за исключением места под названием Тиволи – огромного сада, где сплошь кафе, рестораны, русские горки, пруды, водопады и необыкновенная иллюминация. Все это копошится, изящное смешано с простонародным, а все вместе весьма симпатично, хотя и не первосортно. В полночь перед закрытием устраивают фейерверк; как раз сейчас (я пишу Вам в отеле) с невероятным шумом он вспыхивает в небе. Порт, конечно, – самое лучшее здесь вдоль всей набережной – одни бистро и дансинги. Нынче вечером я ходила туда выпить шнапса среди весьма разношерстной публики, в основном это моряки, но есть и студенты, и очень хорошенькие девушки, все более или менее навеселе. Хотела бы я быть богатой (или чтобы Вы разбогатели), мы бы тогда вместе поездили по старой Европе: Антверпен, Амстердам, Копенгаген. Мне бы хотелось, чтобы Вы узнали эти города, Вы полюбите их.

Мы ведем здесь прекрасную жизнь. План наш предусматривал работу по утрам и после обеда и несколько часов прогулок днем и вечером. В действительности я часто засыпала, вместо того чтобы работать. Не знаю, почему меня все время клонит здесь в сон, может быть, от накопившейся усталости. И все же понемногу работаю, и это мне нравится. Какое наслаждение обрести немного свежести! Какое отдохновение после изнуряющего парижского пекла!

Мой дорогой, я надеюсь на письма в Стокгольме. Я томлюсь по ним, а еще больше — по Вам. Вы знаете, как я Вас люблю. Примите же мою любовь и поцелуи, продолжайте ждать меня, как я жду Вас.

Ваша Симона

 

 

Милая химера в адмиральской форме. Письма А. В. Тимиревой А. В. Колчаку 18 июля 1916 г. – 17-18 мая 1917 г. / авт. А. В. Тимирева ; сост. А. В. Смолин, Л. И. Спиридонова ; Рос. гос. архив ВМФ. – СПб. : Дмитрий Буланин, 2002. – 240 с. – ISBN 5-86007-345-3.

Шифр ББК: 63.3(2)6ю14 М 60
Местонахождение в библиотеке: С217188-к/х

 

Сборник вводит в научный оборот 53 письма А. В. Тимиревой А. В. Колчаку. Из них ранее публиковались только два, остальные до настоящего времени хранились в РГА ВМФ. В письмах раскрывается полная драматизма история взаимоотношений адмирала А. В. Колчака и А. В. Тимиревой. В них читатель найдет не елейный образ адмирала, а увидит реального человека с его достоинствами и недостатками. Хорошо зная среду морских офицеров Балтийского флота, А. В. Тимирева нарисовала запоминающиеся образы адмиралов А. И. Непенина, Д Н. Вердеревского, В. К. Пилкина, А С. Максимова, М. А Кедрова и других офицеров. Вызывают интерес и ее впечатления от революционной повседневности Петрограда и Ревеля.

 

[Бренуэ]*

18 июля [1916 г.]

Дорогой Александр Васильевич, сейчас получила Ваше письмо, которого не ожидала и которое доставило мне большую радость. Думаю о Вас очень много и не могу сказать точно, сколько раз начинала письмо и бросала его в корзинку. Это смешно и глупо, но я так боюсь написать Вам какое-нибудь слово, фразу, которое будет некстати, покажется Вам лишним. Может быть, это потому, что ничьим отношением я не дорожу так, как Вашим, милый Александр Васильевич. Очень порадовалась за Вас, услышав о Вашем первом выходе в море и встрече с «Бреслау» — такое хорошее, радостное начало. Верю глубоко, что потом у Вас все будет еще лучше. Я так сильно, такого большого хочу Вам счастья, что не может быть, чтобы судьба Вам его не послала. Хочу Вас поблагодарить еще раз за фотографию, кот[орую] Вы дали мне на вокзале в Ревеле, хотя Вы не похожи вовсе — мне было радостно думать, что в последнюю минуту Вы подумали обо мне. Простилась я с Вами с глубокой грустью и долго еще все продолжала «ставить минное заграждение» как Вы говорили. И сейчас мне страшно и грустно думать, как мало у меня вероятия увидать Вас, но за Вас, Ваше дело я не боюсь и верю, что Господь Вас сохранит и поможет Вам выполнить его так, как надо. А я буду всегда Вас помнить и радоваться каждой Вашей радости. Надо кончать письмо, чтобы отправить его с матросом. Буду ждать, когда Вы опять вспомните меня и напишете, а я буду Вам писать скоро.

Храни Вас Христос.

Анна Тимирева