Кэррик Л. Достоевский и “другая Европа”

Аннотация:

В начале XX в. Ф.М. Достоевский становится одним из важнейших духовных ориентиров (и в то же время камней преткновения) для многих писателей, художников, философов в Европе, особенно в Германии. Большую часть произведений русского писателя перевела для этого собрания Элизабет (Лесс) Кэррик (1886-1966). Самостоятельный интерес представляют очерки Кэррик о Достоевском, о философии истории, о литературе и искусстве, впервые собранные в этой книге. В том включена также ее переписка с философом О. Шпенглером, скульптором Э. Барлахом, издателем Р. Пипером и другими современниками.
Книга рассчитана на самый широкий круг читателей, в том числе она может быть полезна для преподавателей и студентов высших учебных заведений гуманитарной направленности.

Кэррик, Л. Достоевский и “другая Европа” : афоризмы, статьи, эссе, путевая проза, письма / Л. Кэррик ; Лесс Кэррик ; [сост., пер. с нем., предисл. и коммент. Г. Е. Потоповой] ; Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом) РАН. – Санкт-Петербург : Пушкинский Дом, 2017. – 700 с., [1] л. портр., ил. : портр., ил. – Библиогр. в подстроч. примеч. – ISBN 978-5-91476-066-0.

Шифр ББК: 83.3(2=Рус)52-8Достоевский Ф. М. К 98
Местонахождение в библиотеке: С247471-к/х

 

Во чреве кита по имени Достоевский

Очерк биографии Элизабет (Лесс) Кэррик

«.. .мне не хотелось бы, чтобы на меня заранее прилепляли

этикетку „переводчица Достоевского“».

Лесс Кэррик— Х.-Й. Швирскотту, 16 марта 1961 г.

Достоевский — один из тех китов, что играючи заглатывают человеческую жизнь (…) Не такая это легкая штука: добровольно дать себя заглотнуть — и всё снова и снова выходить из чрева живым и невредимым» — таким полушутливым-полупатетическим сравнением охарактеризовала значение Достоевского в своей жизни Элизабет (Лесс) Альма Хильдегард Кэррик (Каerrick; 1886— 1966). Под псевдонимом E.K. Rahsin она перевела большую часть текстов для первого немецкого полного собрания сочинений Достоевского, выходившего в свет начиная с 1906 г. в мюнхенском издательстве «R. Рiреr & Со.» и на протяжении многих десятилетий остававшегося наиболее читаемым изданием Достоевского в Германии.

Роль переводчика, как известно, вспомогательная по отношению к переводимому автору. И когда о переводчике вспоминают, желая почтить его заслуги или изложить биографию, обычно вступает в дело инерция восприятия: в ретроспективном рассмотрении вся жизнь переводчика, с ранней юности, начинает выглядеть подготовкой к смиренному служению на избранной стезе. Такому, вполне простительному искушению поддался, например, немецкий писатель Вернер Бергенгрюн, произносивший в 1960 г. laudatio (похвальную речь) при вручении «г-же Э. К. Разин» премии Немецкой Академии языка и литературы в Дармштадте. Бергенгрюн рассуждал о том, как награждаемая переводчица с юных лет «благородно отодвигала на задний план свою собственную личность» и «со всей самоотверженностью и самоотдачей, на какую только способна женская натура» существовала в «беспримерной моногамии» с переводимым ею русским романистом. У Лесс Кэррик подобная похвала вызвала раздражение,

лишь несколько смягченное присущим ей чувством юмора. Дело в том, что ее отношение к переводимому автору никак не было отношением покорной служительницы. Да, она смирялась с тем, чтобы на протяжении многих десятилетий, при каждой новой переработке перевода, давать Достоевскому-киту «заглатывать» себя (если прибегнуть к намеренно эпатирующей образности ее собственного сравнения). И всё же действительным мотивом, побуждавшим Кэррик добровольно отправляться в «китово чрево», было стремление не к филологически точному переводу, а к неизмеримо большему — к некой новой истине. Ей казалось, что, разгадав тайну Достоевского, она найдет ключ к самым существенным проблемам современности — как и всей мировой истории.

Кэррик всю жизнь существовала в предощущении грандиозных сломов, кризисов, прихода «нового человека» и нового мира. В этом она была дочерью сформировавшей ее эпохи — начала XX в., когда совершилось много перемен (в науке, философии, искусстве, литературе) и родилось много утопий. Но и в чисто личностном плане такое ожидание великого было присуще Кэррик с самого начала и до конца, «…не принадлежу ли я и в самом деле к тем немногим, что воистину желают добра? Всего-то?! Я желаю гораздо большего: я желаю великого!» записывает она в дневник в 1909 г., в возрасте двадцати трех лет. С не меньшей верой в свое предназначение Кэррик и приближаясь к восьмидесяти годам будет уповать на то, что ей все-таки удастся завершить большой историко-философский труд — значение которого для человечества будет не меньшим, чем открытие энергии атомного распада.

Над подобными декларациями легко посмеяться, списав всё на манию величия. Тем более что при жизни Кэррик так ничего и не напечатала, кроме переводов из Достоевского и комментариев к ним. И всё же при чтении сохранившихся в ее архиве материалов, впервые собранных в настоящей книге, возникает ощущение действительной, а не наигранной духовной значительности. Это впечатление подтверждается мнением современников, лично общавшихся с Кэррик, — таких, например, как философ Освальд Шпенглер и выдающийся немецкий скульптор Эрнст Барлах.