Берестяные грамоты: 50 лет открытия и изучения / Отв. ред. В. Л. Янин

Аннотация:

Материалы международной конференции в Великом Новгороде (24- 27 сентября 2001 г.), посвященной 50-летию крупнейшего в истории российской медиевистики открытия новгородских грамот на бересте, представляют панораму современных исследований в данной области. Статьи сборника сгруппированы в тематические разделы: «Берестяные грамоты как исторический источник», «Берестяные грамоты в археоло­гическом контексте», «Берестяные грамоты как источник по истории древнерусского языка и литературы». Книга предназначена историкам и филологам, а также всем, инте­ресующимся отечественной историей эпохи средневековья.

Берестяные грамоты: 50 лет открытия и изучения

Берестяные грамоты : 50 лет открытия и изучения = Birchdark Documents : 50 Years of Discovery and Study : материалы междунар. конф. г. Великий Новгород, 24-27 сент. 2001 г. / под ред. В. Л. Янина ; МГУ. – М. : Индрик, 2003. – 336 с. : ил. – Парал. загл. на англ. яз. – ISBN 5-85759-251-8 : 216-02.

 

Шифр: ББК   63.224я431 Б 48
Инвентарный номер: С215834-к/х; С215835-н/аб

Значение открытия берестяных грамот для изучения отечественной истории

Янини Л. В.

Открытие в Новгороде берестяных грамот с самого начала обозначило новые перспективы изучения средневековой русской истории. Оно поз­волило прочно сомкнуть традиционный для археологии метод реконструк­ции исторического процесса по материальным остаткам прошлого со всем корпусом средневековых письменных источников. Значение этого откры­тия будет увеличиваться с расширением раскопок. С 1951 по 2001 год (т.е. за 51 полевой сезон) в Новгороде найдено 918 берестяных документов. Подсчет же еще не обнаруженных грамот, основанный на характеристике состояния и сохранности культурного слоя в разных районах города, дает ошеломляющую цифру — более 20 тысяч берестяных текстов. Древ­нейшая из найденных грамот относится к первой половине XI в., позд­нейшая — к середине XV в., когда береста как писчий материал была вы­теснена массовым распространением бумаги. В те же годы берестяные грамоты были найдены еще в десяти древнерусских городах: 36 в Старой Руссе, 19 в Торжке, 15 в Смоленске, 8 в Пскове, 5 в Твери, 3 в Звенигороде Галицком, по одной в Москве, Рязани, Витебске и Мстиславле.

Заметим, что примерно половина этих документов относится к до­монгольскому времени. Отметить этот факт необходимо по одной чрез­вычайно важной причине. До обнаружения берестяных грамот корпус русских письменных источников указанного времени содержал лишь три подлинных пергаменных листа, имеющих отношение к гражданской истории: жалованную грамоту князя Мстислава Владимировича новго­родскому Юрьеву монастырю на волость Буйце, духовную Варлаама Хутынского и древнейший вариант Торговой правды Смоленска. Причина этой источниковой нищеты очевидна. Русский человек на протя­жении столетий жил в деревянном доме, а его письменная культура бы­ла сосредоточена в деревянных городах. Между тем, опыт новгородских раскопок показывает, что неизбежным концом каждого деревянного дома (а их остатков расчищено около двух с половиной тысяч) была гибель от пожара. В XII в. догорало то, что не успело сгореть в предыдущем сто­летии, XIII в. уничтожал недогоревшие остатки жилищ XII в. и т. д. Очевидно, что я имею в виду не только дома, но и их содержимое — книги, рукописи, иконы, украшения, утварь… Чем дальше в глубь сто­летий, тем меньше уцелевших письменных документов. Теперь трем пергаменным листам первой трети XIII в. противостоит около 450 бере­стяных текстов XI — первой трети XIII в.

Существует еще одно немаловажное обстоятельство в характеристике древнейших традиционных письменных источников. Разумеется, главным кладезем наших знаний прошлого остается летопись. Я не собираюсь ка­саться извечной темы слияния в летописном рассказе собственно историографии и художественного литературного творчества его многочисленных авторов и редакторов, а также наличия в ней фантастических сюжетов. Имею в виду очевидную избирательность интересов летописца. Его вни­мание привлечено к необычному, к неординарному: смерть князя, выборы епископа, начало и конец войны, эпидемия, эпизоотия, явление кометы… Его не привлекало то, что, по его мнению, было так же хорошо известно отцам, дедам и прадедам, как и ему самому. Медлительный процесс исто­рического развития представлялся ему вообще неподвижным. Но, как сказал поэт, «большое видится на расстояньи». Но я добавил бы: на расстояньи и хорошо вооруженным глазом, способным рассмотреть детали. Такие де­тали в мире материального окружения предка демонстрирует традици­онная археология, а в мире его духовного бытия — берестяные грамоты.

Весьма избирателен и круг лиц, интересных летописцу. Это, прежде всего, князья и церковные иерархи, посадники и тысяцкие, полководцы, дипломаты… Именные указатели к летописи не так уж велики. Между тем число лиц, упомянутых в берестяных грамотах, уже сегодня громад­но. Оно увеличивается с каждым годом. В качестве примера назову лишь одну цифру. В грамотах XII в., происходящих только с Троицкого раскопа, фигурируют имена более двухсот новгородцев, не известных по другим источникам. Сохранение новгородского культурного слоя для исследования и активное продолжение раскопок даст возможность со временем составить «адресные книги» новгородцев для разных столетий истории Новгорода и, по крайней мере, для тех его районов, которые располагают наибольшей мощностью напластований.

Жанровое разнообразие берестяных документов исключительно вели­ко. Их тексты включают хозяйственные распоряжения и политические донесения, судебные казусы и бытовые просьбы, крестьянские жалобы и за­казы ремесленникам, школьные упражнения детей и просьбы художнику об изготовлении икон, любовные записки и сообщения о смерти близкого человека, ростовщические записи и списки недоимщиков, молитвы и заговоры против болезней… Находка любой берестяной грамоты — не только существенное научное открытие, но и эмоциональный стресс, волнующий акт «оживления» давно умершего и забытого всеми челове­ка, от которого, казалось, не могло сохраниться никакого воспоминания даже во времена его прямых правнуков и праправнуков.

Обычно массовое обнаружение в Новгороде берестяных текстов рас­сматривается как свидетельство высокого уровня грамотности русского средневекового человека. Разумеется, это так; тем более внушительным это открытие стало потому, что вплоть до 1951 г. в науке существовало устойчивое мнение о почти поголовной неграмотности населения древ­ней Руси. Новгородские находки не только опровергли это мнение, но и доставили прямые свидетельства обучения новгородцев грамоте. Осо­бенной известностью пользуется комплекс ученических упражнений жившего в XIII в. мальчика Онфима. Великая находка древнейшей сла­вянской книги в прошлом году показала, как уже в начале XI в. в Новго­роде учили грамоте первых христиан.

Однако значение находки берестяных грамот много шире отмечен­ного свидетельства широкой грамотности средневекового русского че­ловека. Самая существенная их особенность состоит в их неотделимости от того археологического комплекса, из которого они происходят. Дав­но уже стало привычным сделанное А. В. Арциховским сравнение от­крытия берестяных грамот с открытием папирусов. Как папирусы для истории эллинистического Египта приоткрыли живую картину челове­ческих отношений в сфере житейской повседневности, так и берестяные грамоты смогли осветить такие сферы средневековой русской жизни, какие не находили отражения в традиционных источниках. Однако па­пирусы обнаруживаются, как правило, во вторичном использовании, вне связи с породившим их конкретным жилым комплексом. Берестяные же грамоты составляют неотъемлемую часть средневековой усадьбы рус­ского города, сохраняя связь со всеми прочими обнаруженными на ней предметами. Вот почему я в свое время резко выступил против провоз­глашения якобы народившейся новой дисциплины — «берестологии».

Берестяные документы стали способом персонификации исследуе­мых усадеб. Прежде археология при характеристике изучаемых ею объ­ектов оперировала такими обобщенными терминами, как «жилище за­житочного человека», «мастерская ремесленника-ювелира» (без возмож­ности установить, был ли этот ювелир свободным или вотчинным ре­месленником), «погребение война-торговца» и т. п. Повторные находки в пределах одной и той же усадьбы берестяных документов, адресован­ных одним и тем же лицам, определяют этих лиц как владельцев или жителей усадьбы, социальные характеристики которых проясняются при сопоставлении данных самих грамот со всей совокупностью материаль­ных остатков усадьбы (ее застройкой, величиной, хозяйственной струк­турой, инвентарем). Примером такого комплексного изучения одной усадьбы может служить монография об усадьбе новгородского худож­ника рубежа XII-XIII вв.

Топографическое изучение грамот позволяет выяснить характер взаимоотношений адресатов грамот с их соседями, а изучение этих до­кументов по хронологической вертикали открывает неизвестные ранее генеалогические связи жителей усадеб с их предками и потомками. Так, при раскопках на Неревском конце в 1951-1962 гг. стало возможным восстановить историю семи поколений боярской семьи Мишиничей, представители которой неоднократно стояли во главе Новгородской ве­чевой республики XIV-XV вв., а также установить их родственные свя­зи с другими знаменитыми в ее истории людьми.

Благодаря массовым находкам берестяных грамот исследования Новгорода способом раскопок перестали быть чисто археологическими. Берестяные грамоты стали прочными мостиками, ведущими из глубины раскопа в летописный рассказ. Они сомкнули специфические цели археологии с задачами общеисторического и конкретно-исторического плана, считавшимися до сих пор уделом исследователей, работающих исключительно над изучением письменных источников. И сама научная программа раскопок в Новгороде потребовала коренной перестройки, поставившей на первое место в археологическом исследовании такие проблемы, как возникновение Новгорода, формирование и развитие в нем социальной структуры и административного устройства, причины и способы возникновения боярской вечевой организации, основы возник­новения боярства как правящего сословия, оценка степени демократиз­ма вечевого строя, вопрос о роли норманнов в формировании русской государственности и культуры и т. д.

Любопытные материалы для характеристики городского боярского хозяйства и вотчинного ремесла дает топографический анализ находок берестяных грамот. Исследование групп соседствующих усадеб с персо­нификацией каждой из них позволило установить в ряде случаев клано­вый характер городского боярского землевладения в средневековом Нов­городе. Выяснилось, что значительные участки города составляли наследственную собственность крупных боярских родов: владельцы таких соседствующих усадеб вели происхождение от общего предка. Впервые такая структура была выявлена при раскопках 1951-1962 гг. на Нерев­ском конце, где не менее десяти расположенных на одном обширном уча­стке больших дворов (в среднем около 1200-1500 кв. м каждый) принад­лежали потомкам знаменитого в новгородской истории боярина рубежа XIII—XIV вв. Юрия Мишинича. Хотя генеалогия этого рода не может быть пока достоверно прослежена глубже указанной даты, сам объем участка и стабильность его планировки, неизменной с X в., свидетельст­вует о глубокой древности подобной структуры.

Что касается более ранних комплексов, то наиболее важные мате­риалы были собраны во время раскопок в Людином конце, начатых в 1973 г. и продолжающихся поныне. Здесь аналогичная структура клано­вого боярского городского землевладения зафиксирована для XII в., ко­гда значительный участок, включающий не менее семи усадеб, принад­лежал знаменитой в Новгороде боярской семье потомков Несды — Внезду и Мирошке с их нисходящими. Обнаружение в том же комплексе берестяных грамот первой трети XII в. с именами посадника Иванки Павловича и его отца ладожского посадника Павла указывает и на более отдаленных предков знаменитого Мирошки Несдинича.

Такой способ организации городского владения не только делал его экономически устойчивым (боярские усадьбы практически не меняют границ на всем протяжении X-XV вв.), но и позволил создавать замкну­тую систему самодовлеющего хозяйства. Практически на каждой бояр­ской усадьбе имелась какая-либо ремесленная мастерская, но в пределах такого клана группа бояр-родственников имела возможность распола­гать исчерпывающим набором разных производств, изделия которых в то же время обладали очевидной товарностью, прочно связывая вла­дельцев усадеб с городским торгом, где реализовывалась избыточная продукция. Такая система решительно препятствовала консолидации ремесленников по профессиональному признаку. В Новгороде не воз­никло цеховых организаций. Участие мастеров, разных производствен­ных профилей в едином хозяйстве боярского клана становилось для это­го неодолимым препятствием. Между тем ряд авторитетных историков упорно внедрял в литературу умозрительный тезис о наличии в средне­вековом Новгороде ремесленных цехов. Этот тезис опирался исключи­тельно на вульгарное понимание некоторых городских топонимов (Гон­чарский конец, Кожевники, Плотники, Щитная улица).

Заметное число берестяных текстов посвящено разного рода торго­вым делам, среди которых особую ценность имеют грамоты, касающие­ся купеческого складничества. Впрочем, этой теме на нашей конферен­ции посвящен доклад Е. А. Рыбиной. Благодаря берестяным документам А. А. Зализняку довелось блестяще истолковать понятие «рубежа» в тор­говле, которое, как оказалось, означает конфискацию товаров ни в чем не повинных купцов, если другой купец из их города имеет долг, но не выплачивает его, находясь в отъезде.

Исключительное значение имело исследование в 1997-2000 гг. усадь­бы «Е» Троицкого раскопа. В слоях второй и третьей четвертей XII в. на ней было обнаружено свыше сотни берестяных документов, большин­ство которых имело отношение к разного рода судебным конфликтам. Характер застройки этой усадьбы и особенности ее инвентаря сделали возможным определить ее не жилое, а общественное назначение. В ука­занное время она служила местопребыванием «сместного» суда князя и посадника. Грамоты, найденные здесь, содержат имена главных функцио­неров этого суда — посадника Якуна Мирославича (Якши) и представи­теля князя бирича Петра Михалковича (Петрока). Начиная с 1126 г. эта усадьба была оборудована специальным неоднократно возобновленным крытым помостом, на котором в любое время года и в любую погоду могли собираться тяжущиеся стороны и судьи. Сопоставление обнару­женных здесь материалов с показаниями сфрагистических памятников позволило именно 1126 г. датировать важнейшую судебную реформу Новгорода XII в., когда в «сместном» суде при номинальном приоритете князя окончательное решение дела могло приниматься лишь с санкции посадника.

Та же усадьба в более раннее время, в XI — первой четверти XII в., имея так же не жилое, а общественное назначение, была местом, в кото­ром производился раздел привозимых в Новгород государственных дохо­дов. Сочетание многочисленных деревянных замков для запирания меш­ков с ценностями и берестяных грамот, отражающих детали организа­ции фискальной системы, внесли ясность в очень сложную проблему. Изучение фиска обеспечивается берестяными грамотами, найденными в разных раскопах Новгорода и относящимися к разным столетиям его истории. Одним из наиболее значительных документов в этом ряду яв­ляется берестяная грамота №718, датируемая 1229 г. и трактующая о получении так называемого «погородья» с территории Бежецкого Верха. Не менее значительна грамота № 724, написанная, вероятно, в зиму 1166/ 67 г., в которой рассказано о сложности сбора дани на северных землях Новгорода, возникшей в результате столкновения с суздальскими сбор­щиками, присланными Андреем Боголюбским. Берестяные грамоты, тексты которых связаны со сбором государственных доходов, одновре­менно оказались и важным источником для изучения административной системы Новгородской земли, а также для решения спорных вопросов ее исторической географии. В качестве наиболее яркого примера назову завершение двухсотлетних поисков упоминаемого в докончаниях Нов­города с князьями Имоволожского погоста, местоположение которого прояснилось благодаря находке грамоты № 885 XII в.

Я до сих пор говорил о том, какое качественное изменение открытие берестяных грамот привнесло в археологию. Хочу теперь расширить рам­ки их воздействия на гуманитарные науки в целом. Исторический про­цесс развития любой науки (за исключением, может быть, одной ариф­метики) на определенном этапе ведет к неизбежной дифференциации знания. Время энциклопедистов пережило свой предсмертный расцвет в XVIII в. Что касается гуманитарной области, то она лишь чисто внешне долго демонстрировала уже утраченное единство, сохраняя в универси­тетах историко-филологические факультеты. В действительности и ис­торическая наука с начала XIX в. начала терять былое единство, созда­вая специальные дисциплины, которые стыдливо назывались и до сих пор продолжают называться вспомогательными. Между тем каждая из этих дисциплин, изучая свой специфический круг источников, разраба­тывает сложные исследовательские методики, требующие усилий для овладения ими, создает свой «птичий» язык, понятный посвященным, и в результате замыкается в собственном кругу. В процессе дифференциа­ции разошлись, в частности, и научные цели археологии и собственно истории.

Столкновение результатов, добытых в рамках специальных дисцип­лин, постоянно обнаруживало необходимость их корректировки, по­скольку ограничение круга источников в любом случае ведет и к огра­ниченности результата. Мысль о том, что истина надежнее всего добывается на стыке наук, неизбежно приходит в голову в процессе уже на­зревшей интеграции наук, идущей на смену почти исчерпавшей себя дифференциации.

Роль открытия берестяных грамот в процессе столь важной для всех нас интеграции невозможно переоценить. Первый результат этого от­крытия состоит в том, что они надежнейшим образом воссоединили ин­тересы археологов и специализирующихся в изучении письменных ис­точников историков. Второй не менее важный результат -— тот, что они свели за одним рабочим столом историков-археологов и лингвистов. Историки и филологи давно не работали вместе. Теперь они не могут обходиться друг без друга. Одной из главных находок Новгородской экспедиции стал наш выдающийся лингвист академик А. А. Зализняк, активный участник раскопок на протяжении уже двух десятилетий. Со­единение материалов археологии и лингвистики привело к формулиро­ванию важнейших результатов совместного исследования: новгородский диалект имеет восходящие к сугубой древности отличия от других вос­точнославянских диалектов, что указывает на особый путь славянского заселения русского Северо-Запада. Но об этом лучше меня расскажет сам А. А. Зализняк. Замечу только, что установление отрицаемой прежде разницы между исходными традициями новгородско-псковского и сред­неднепровского славянства заставляет по-новому увидеть процесс обра­зования Древнерусского государства, возникшего, как теперь очевидно, на базе слияния и взаимного обогащения этих различающихся традиций.

Остановлюсь на некоторых других примерах интеграции научных дисциплин. Из летописи было известно имя новгородского художника конца XII в. Гречина Петровича, расписавшего фресками не существую­щую ныне Пречистенскую церковь на воротах новгородского Детинца. На Троицком раскопе была обнаружена и изучена его усадьба. Впервые исследователям довелось побывать в мастерской средневекового ху­дожника. Но попутно выяснилось, что именно он был главой артели, расписавшей фресками в 1198 г. самый значительный художественный ансамбль русского средневековья — храм Спаса на Нередице. Напомню сетования знаменитых искусствоведов по поводу безымянности древней русской живописи, анонимность которой якобы никогда не будет пре­одолена.

Троицкий раскоп познакомил нас с серией грамот, адресованных от­цу Олисея-Гречина — Петру Михалковичу и написанных им. Об этом человеке было известно из летописей, что в 1155 г. он породнился с кня­зем Юрием Долгоруким, отдав свою дочь замуж за сына Юрия — Мсти­слава, приглашенного новгородцами на княжение. Сотрудник нашей экспедиции талантливый филолог А. А. Гиппиус установил, что с актом этого бракосочетания связаны два самых знаменитых художественных предмета середины XII в. — шедевр прикладного искусства серебряная причастная чаша, изготовленная мастером Костой, и главная святыня Новгорода — икона «Знамение Пресвятой Богородицы», с которой нов­городцы вышли на бой с суздальцами и победили их в 1170 г. На оборо­те чудотворного образа изображены святые Петр и Анастасия, а в по­святительных изображениях причастной чаши сочетаются образы свя­тых Петра, Богородицы (т. е. Марии) и Анастасии. Марией (Мареной), как это очевидно из берестяных грамот, звали жену Петра Михалковича, а Анастасия была их дочерью, ставшей невесткой Юрия Долгорукого. Вот один из существенных примеров того, как интеграция ставших на время самостоятельными научных дисциплин способна высекать искру нового знания и освещать потаенные уголки нашего прошлого.

Мы смотрим в будущее с надеждой на новые изобильные находки как берестяных текстов, так и бесконечно разнообразных предметов бы­та средневековых новгородцев. Однако успех обеспечивается не только энтузиазмом. В свое время обнаружение в Новгороде берестяных грамот послужило главным стимулом для принятия в 1969 г. администрацией Новгорода постановления об охране культурного слоя Новгорода. Уже в следующем году решением правительства принципы защиты культур­ных напластований были распространены еще на 114 исторических го­родов. В настоящее время в Новгороде принят к исполнению опорный план культурного слоя, позволяющий соразмерять усилия по его охране в соответствии с его мощностью. К сожалению, случаи нарушения охра­ны слоя не единичны и требуют постоянной бдительности. Нужно вести постоянную работу, воспитывая у современных новгородцев понимание неповторимости того культурного богатства, которое лежит под их но­гами, чтобы бдительными были не одни археологи.

Оставьте свой отзыв